Сквозь Сэкидзо: Три лика бездны.

Глава 12. Откровение

Юки смотрела на меня, на Каноэ, на Сюнсукэ и Цируиву. Её взгляд скользил от одного безжизненного тела к другому, и она больше не могла сдерживать слёзы. Они текли молча, беззвучно, но непрерывно, смывая копоть и пыль с её лица и оставляя на нём чистые, солёные дорожки.

Я же не могла оторваться от него. Мы стояли на коленях в одной луже, уже холодной и липкой — луже, которая была его кровью, моими слезами и грязью этого проклятого поля. Я держала его руку в своих, гладила её, будто могла согреть, и не замечала ничего вокруг.

Но мир неумолимо двигался дальше. Уже светало. На востоке разливалась бледная, безжалостная полоса зари. Первые лучи солнца, резкие и насмешливо яркие, ударили прямо в мои опухшие, заплаканные глаза. Невысохшие слёзы на ресницах вспыхнули крошечными, обжигающими бриллиантами, отражая этот новый, чужой день — день, в котором его не было.

Юки медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, подошла ближе и опустилась рядом на колени. Её плечо почти касалось моего.

— Дарьяна… — её голос был тихим, сорванным, прорезанным той же вселенской усталостью. Слёзы катились по её лицу, и она даже не пыталась их смахнуть. — Нам нужно отступать. Скорее всего… мы с тобой единственные, кто остался.

Её слова доносились словно сквозь толщу воды. Я кивнула, не в силах ответить, но и не в силах пошевелиться.

В ста метрах от нас, из клубов медленно оседающей пыли, возник силуэт. Он шёл, пошатываясь, с трудом переставляя ноги. Это был Куродо. Он подошёл ближе, и картина, открывшаяся ему, заставила его застыть на месте. Весь израненный, в лохмотьях когда-то гордой униформы, он казался призраком. Его глаза, обычно такие острые и живые, были пусты и оцепенели, скользя по телам погибших товарищей, будто отказываясь складывать их в единое, чудовищное целое.

— Как же… это? — его голос был шёпотом, полным неверия. — Каноэ… Сюнсукэ… Цируива…

Юки повернула к нему лицо, и в её взгляде, помимо боли, вспыхнула искра отчаянной, последней надежды.

— Где остальные? — спросила она, уже боясь ответа.

Куродо закрыл глаза на мгновение, его лицо исказила гримаса.

— Химедзи и Такуми… погибли.

Тихое «нет» сорвалось с губ Юки. Она сжала зубы до хруста, её кулаки вцепились в комья земли так, что костяшки побелели. Затем она с силой ударила по земле, подняв фонтан пыли.

— Как же так?! — её крик был полон ярости, отчаяния и бессилия. — Мы что, пришли сюда просто, чтобы сдохнуть?! Какого чёрта тут вообще происходит?! За что?!

— Странно только одно… — произнёс Куродо, открыв глаза. В них уже не было слёз — только холодный, аналитический блеск выжившего, цепляющегося за загадку, чтобы не сойти с ума. — Все сэкидзо… будто ждали нас в этом городе. Были готовы к нападению. Словно всё было подстроено. Нас сюда… будто заманили.

В моём онемевшем сознании медленно, как тяжёлый камень, повернулась страшная мысль.

— Глава? — я произнесла это слово сорванным, чужим, заплаканным голосом. — Но ведь… Он не мог… Он не мог так поступиться…

Мои кулаки, всё ещё сжимавшие руку Каноэ, разжались и сжались вновь — уже от новой, ядовитой, всесжигающей злости. Злости на каждого сэкидзо, на этот мир, на невидимого предателя.

— Город сэкидзо не могли найти десятилетиями, — тихо, но чётко проговорила Юки, подхватив мысль Куродо. Её слёзы высыхали, уступая место ледяной ясности. — И тут неожиданно один из учеников смог выследить сэкидзо, выйти на целый город. Не кажется ли вам это… слишком удобным?

Я посмотрела на лицо Каноэ, на его уже спокойные, отстранённые черты. Он сражался. Он верил. Он умер за эту миссию. И теперь оказывалось, что всё это могло быть ложью, подлым заговором, в который он поверил и сложил свою жизнь.

В горле встал ком. Пустота внутри заполнялась тёмным, горьким осадком предательства.

— Я уже не знаю… — прошептала я, и мой голос звучал уставшим, хриплым, выжженным дотла. — Не знаю, кому верить…

Лучи восходящего солнца осветили поле боя во всём его ужасающем масштабе. Они осветили мёртвых, осветили нас — выживших, но разбитых, — и не дали никаких ответов. Только холодный свет и длинные, искажённые тени, в которых теперь таилась новая, ещё более страшная опасность: не враг, а сомнение, разъедающее всё, ради чего мы жили и умирали.

На горизонте, в багровом свете зари, зашевелились силуэты. Люди в знакомой форме, с медальонами Академии Охотников. Они продвигались осторожно, озираясь по сторонам, будто не веря, что битва окончена.

— Вон они! Бежим! — донёсся чей-то молодой, напряжённый голос издалека.

— Подмога… — без интонации констатировал Куродо, даже не обернувшись. Его взгляд был прикован к лицам погибших. — Нам нужно уходить. Всем.

Прошли три дня. Три пустых, выжженных изнутри дня с момента отступления. Главы на месте не было. Ни тогда, ни теперь. Догадка, прозвучавшая на поле боя, превратилась в тяжёлую, чугунную уверенность — это была ловушка. Продуманный, циничный план, в разработке которого, возможно, участвовал тот, кому мы доверяли больше всего.

Я сидела в полумраке чужого дома, предоставленного Академией выжившим. Просто сидела на полу, спиной к стене, и вглядывалась в узоры на тёмном дубе. Они расплывались перед глазами в мутные, бессмысленные пятна. Слёзы текли сами по себе — тихие, беспрерывные, словно из небольшой, но незаживающей трещины в душе. Моё заплаканное лицо онемело, кожа под глазами горела, но я уже почти не чувствовала этого. Была только пустота — густая, давящая, как вата.

— Дарьяна. — Дверь скрипнула, пропуская в комнату полосу света из коридора. — Дарьяна, где ты?

Голос Юки. Он прозвучал неестественно тихо, почти бережно.

Она вошла, неся в руках поднос. Лёгкий запах бульона на мгновение пробился сквозь запах пыли и старого дерева.

— Вот ты где. А я тебя везде ищу. — Юки присела на корточки и поставила поднос прямо на пол передо мной. Простая еда на белой тарелке казалась чужеродным, ненужным артефактом из другого мира. — Поешь. Тебе нужны силы.