Сквозь Сэкидзо: Три лика бездны.

Глава 13. Яги Куроками

Тишина в зале была звенящей, тяжёлой, как перед грозой. Все оставшиеся — три измождённых охотника и тринадцать бледных, испуганных учеников — слушали Куродо.

— Нас осталось совсем немного, — его голос, обычно твёрдый, звучал надтреснуто от усталости. — Три охотника. Тринадцать учеников. Так как Глава... оказался предателем, вся ответственность теперь лежит на нас. На вас. За каждую жизнь в этом городе, за каждую стену, что ещё стоит.

— А значит, — жёстко, словно удар хлыста, врезался в тишину голос Юки. Она сделала шаг вперёд, её взгляд, острый как лезвие, скользнул по юным, испуганным лицам. — Кончилось время быть «жалкими ученичками». С сегодняшнего дня каждый из вас — охотник. По факту, если не по званию. Остался лишь один из семёрки сильнейших сэкидзо. Мы найдём его. Мы убьём его. И отомстим. За всех. За матерей, отцов, братьев. За друзей, которых вы ещё не успели найти. За охотников, которые пали, чтобы вы сейчас стояли здесь. Вы не имеете права проиграть. Вы — последний щит.

Её слова повисли в воздухе, смешавшись с тяжёлым дыханием и страхом. И в эту напряжённую паузу сзади, из самой глубины рядов учеников, раздались медленные, чёткие, насмешливые хлопки. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Все, как один, обернулись.

Человек в длинном, пыльном чёрном плаще, который, казалось, вобрал в себя весь окружающий мрак, медленно пробирался вперёд. Ученики расступались перед ним инстинктивно, как трава перед ядовитой змеёй.

— Браво, браво, госпожа Каминари, — раздался бархатный, неприятно сладкий голос. — Такой несгибаемый дух. Вы отказываетесь сдаваться, даже когда финал пьесы написан, режиссёр доволен, а публика... уже почти разошлась.

Он сбросил капюшон. Под ним оказалось лицо мужчины неопределённого возраста — черты могли быть и тридцати, и ста лет. Тёмные волосы, собранные в небрежный хвост, и глаза. Глаза, в которых светился холодный, безликий интерес, как у учёного, разглядывающего под микроскопом редких, но назойливых насекомых.

— Ты ещё кто такой?! — выпалила Юки, рука инстинктивно потянулась к эфесу катаны. — Один из спрятавшихся учеников?

«Кто он? Откуда? Чувства... никаких. От него не исходит ничего. Ни угрозы, ни силы. Просто... пустота. Это хуже всего», — пронеслось в голове Куродо, и его собственная рука сжала рукоять до хруста в костяшках.

Незнакомец элегантно, с театральной неспешностью, поклонился.

— Позвольте представиться... Яги Куроками. Для вас это имя, конечно, ничего не значит. И от этого мне слегка... обидно. — Он выпрямился, и в его улыбке не было ни капли тепла. — За долгие-долгие годы мне ни разу не выпадала возможность лично заглянуть в ваше... гнездо. Признаться, я разочарован. Двадцать четыре года — целая эпоха для вас — мне доставляли столько хлопот жалкие создания вроде вас. Я представлял себе нечто... большее. Все мои воины, вся моя армия, споткнулась о таких, как вы? — Он тихонько рассмеялся, и этот звук был похож на шелест сухих листьев по могильной плите. — Это одновременно и восхитительно, и... невыносимо досадно.

— Что...? — мысль Юки застряла, не в силах облечь ужас в слова.

«Не может быть... Такого не бывает...» — внутри меня всё замкнулось в ледяную тишину.

Но Куродо, с его аналитическим, всё раскладывающим по полочкам умом, сложил два и два. Его лицо стало пепельно-серым.

«Создатель... Он не один из них. Он... тот, кто их создал».

— Довольно, — Яги махнул рукой, словно смахивая невидимую пыль. Вся игра, всё притворство исчезли из его тона, осталась лишь скука всемогущества. — Мне надоело это представление.

Он щёлкнул пальцами. Простой, негромкий щелчок прозвучал громче любого взрыва.

И пространство за его спиной заволновалось. Из самой тени, из искажения воздуха материализовалась фигура. Высокая, непоколебимая, с лицом, которое снилось мне в кошмарах каждую ночь. Катана на поясе, холодный, пустой взгляд, устремлённый прямо на нас.

Первый сэкидзо. Кагэцуки.

— Кагэцуки, — произнёс Яги, не оборачиваясь, как хозяин обращается к самому верному и смертоносному из своих псов. — Ты единственный, в ком я не разочарован. В ком нет этих глупых сомнений. Очисти это место. Уничтожь их всех. До последнего.

Яги Куроками отступил на шаг, растворяясь в тени, и на его лице расцвела улыбка. Не злая, не яростная — голодная. В его глазах читалась не жажда битвы, а жажда зрелища. Предвкушение того, как последняя искра сопротивления будет хрустко и методично растоптана самым совершенным его оружием.

А перед нами, безмолвный и неумолимый как закон природы, встал Кагэцуки. Его рука легла на рукоять катаны. И в зале, полном «новых охотников», воцарилась тишина настоящего, беспросветного конца.

— Слушаюсь, господин Яги, — глухо ответил Кагэцуки.

И в тот же миг пространство вздыбилось. Он не шевельнулся — не дрогнул и мускул на лице. Но воздух вокруг него содрогнулся, будто разрезанный тысячью невидимых лезвий.

И всё было кончено.

Тринадцать учеников, только что получивших свою страшную миссию, стояли ещё секунду в своих позициях. А потом — ровные, идеальные линии проступили на их телах. Пояса униформы, пряжки, складки одежды — всё было рассечено с хирургической точностью. И они рассыпались. Не упали — рассыпались на аккуратные, ужасающие сегменты, как манекены под лазерной сеткой. Ни крика. Ни хрипа. Только мягкий, мокрый звук падающих частей на каменный пол.

Мгновение. Одно единственное мгновение уничтожило весь отряд.

«Что...» — мысль в моей голове застряла, превратившись в ледяной осколок.

«Как... это физически...» — мозг Куродо, всегда ищущий логику, дал сбой перед чистой, безупречной жестокостью.

«Я... не верю...» — в голове Юки звучал только белый шум, заглушающий всё.

Его скорость была не от мира сего. Она не подчинялась законам плоти и кости. Но в моей груди что-то вспыхнуло. Не страх. Давно перемолотый, прокалённый в горниле горя гнев. Он пожирал холод ужаса, как огонь пожирает бумагу. Передо мной стояли не просто враги. Передо мной стояло олицетворение всей боли мира. И я была их дочерью. Дочерью пламени.