Сквозь Снег и Тьму

Глава 2: Гость из метели

Гость из метели

Я почувствовала его раньше, чем услышала стук.

Эфир вздрогнул — как бывает перед землетрясением, но на этот раз не город, а я содрогнулась. Вибрация не угрожающая, но настойчивая. Будто кто-то снаружи медленно и упрямо шёл сквозь шторм, неся в себе груз, от которого не может отказаться.

Я отложила кружку. Открыла дверь.

Он стоял на пороге, облитый снегом, будто вынырнул из самой метели. Высокий, большой, весь в чёрном, с капюшоном, спущенным на плечи. Лицо усталое. Глаза — серо-ледяные. И неуместно живые.

— Вы… Илария? — спросил он.

Его голос был хриплым, но в нём звучала та самая нотка, от которой замирает воздух. Не угроза. Не страх. Обреченность.

— Входите, — сказала я, хотя ещё не знала, кто он.

Он шагнул внутрь, оставляя за собой на полу следы — не столько от мокрых ботинок, сколько от чего-то, что нёс с собой. Боль. Отчаяние. Одиночество, знакомое до боли.

Я чувствовала его почти физически. Это не маг. Не из наших. Но эфир его не отвергал. Он отзывался на него, как на давно потерянного друга.

— Меня зовут Ардин, — сказал он, не раздеваясь. — Мне сказали, что вы... слышите.

— Я слушаю, — ответила я.

— У меня пропала дочь.

Так. Вот и он. Один из них.

Я приглушила эфир. Слишком много эмоций — и своих, и его. Магия как антенна — ловит всё. А я не готова.

— Когда?

— Десять дней назад. Она… — он запнулся, — она волновалась. Что-то чувствовала. Говорила: «Папа, во сне меня зовут». Я не поверил. Я думал, это просто…

Он не договорил. Мне не нужно было. Эфир мигнул. Его мысли — плотные, тёмные — заполняли комнату, даже если он молчал. А я чувствовала даже с приглушённым эфиром.

— А мать?

— Её нет. Уже давно. Мы жили вдвоём.

Я кивнула. Он говорил коротко. Но ни одно слово не было случайным. Я почувствовала: он сдерживает лавину.

Я пошла к камину, бросила пару веток. Он не двинулся с места.

— Как её зовут?

— Невея.

Имя отозвалось в глубине меня, будто я уже слышала его раньше. Шёпотом. В метели. В эфире.

"Папа, я боюсь..."

Мой чай остыл, но я вдруг почувствовала, как горло сжало. Совпадение? Или...

— Я возможно слышала её, — сказала я не сразу. — Крик в эфире. Вчера.

Он поднял голову. Взгляд — как удар в грудь. Страх и надежда сплелись так крепко, что стали чем-то третьим. Безымянным.

— Она жива?

Я не ответила. Я не знаю. Я только чувствовала след. И этот след был ещё тёплым, но время не стоит на месте, и жива ли она сейчас – я не знала.

— Утром, — сказала я, не глядя на него. — Принесите в лавку что-нибудь её. Личное. Игрушку, платок, прядь волос, письмо — всё, что у неё было при себе чаще других вещей.

Он молчал. Потом тихо произнёс:

— У неё был деревянный кулон. С вырезанной птицей. Она никогда с ним не расставалась.

— Хорошо. Принесите.

Я почувствовала, как эфир вокруг него дернулся, как натянутая вожжа — страх, надежда, то, чего он, возможно, не давал себе чувствовать вслух. А я… я просто хотела, чтобы он ушёл. Не потому что он был неприятен. Наоборот.

Потому что он был слишком живой. Слишком настоящий. И я знала, к чему это ведёт.

Я допила свой остывший чай, горечь настоялась сильнее, чем следовало.

— Я не занимаюсь поисками, — сказала я, спокойно. — Я не следователь. Я больше не... в этом. Я просто смотрю. Иногда — слышу. Могу сказать, жива ли она. Всё. Не больше. Остальное — не моя работа.

Он смотрел на меня, не прерывая.

— В городе есть управа, дознавательная палата, местные маги. Обратитесь к ним. Это их дело. Им платят за это. Я просто...

Я запнулась. Что сказать? «Я просто живу здесь?» Или «Я просто женщина, которая устала»?

Он кивнул. Слишком быстро. Слишком спокойно.

— Конечно.

Я почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Этот «конечно» был почти извинением. И упрёком. И чем-то ещё.

Но я не поддалась.

— Время до заката. Если не принесёте — не приходите. — Мой голос прозвучал жёстче, чем я хотела.

Он ушёл так же тихо, как пришёл. Только воздух остался тяжёлым, будто внутри комнаты незримо стоял кто-то ещё.

Я подошла к окну. Метель была прежней. Никаких следов. Только снег и свет фонаря, колеблющийся, как пламя свечи.

Моя рука скользнула по подоконнику, и я вдруг вспомнила, как вела допросы. Люди плакали, кричали, запирались в себе, а я… я просто фиксировала. Слушала. Держала границу. Тогда это спасало меня.

Теперь — разрушало.

Я ушла вглубь комнаты и коснулась эфирного узла — проверяя защиту.

"Невея..."

Я не должна чувствовать. Не должна втягиваться. Обещала себе.

Но уже поздно. Он произнёс её имя. И я — запомнила.

Он пришёл рано.

Я не ждала его до полудня, но ровно в восьмом часу утра под моим окном скрипнул снег. Я почувствовала его, ещё прежде чем он открыл дверь лавки. Всё в нём было напряжено — как у человека, который перестал надеяться, но продолжает идти.

Кулон он держал в кулаке, стиснув так, будто боялся, что я передумаю.

— Вот, — сказал он и положил вещицу на стол. Маленький, вырезанный вручную, на потёртой нитке.

Птица с расправленными крыльями — простая, немного угловатая, но в ней было что-то… настоящее.

Я кивнула.

— Это займёт время.

Он не стал спрашивать, что именно я буду делать. Не предложил остаться, не попытался вмешаться. Только глянул на кулон, как на единственную ниточку, связывающую его с тем, что осталось от его мира.