Сквозь зеркало судьбы

Глава 9. Язык цветов и стальных клинков

Зима приближалась неумолимо, и ее дыхание ощущалось в каждом порыве пронизывающего ветра, срывавшегося с гор. Рендар замер в напряженном ожидании. Известия с границ приходили все чаще и тревожнее: отряды Каэла уже не просто патрулировали, они строили временные укрепления, перекрывали дороги, запугивали обычных торговцев. Старая вражда из-за рудника, подогретая моим бегством, грозила перерасти в открытый конфликт.

Аррен почти не появлялся в крепости. Дни напролет он проводил в седле, объезжая границы, проверяя посты, проводя учения с ополчением. Когда он возвращался, его лицо было замкнутым и усталым, а в глазах стояла та самая ледяная решимость, что пугала меня в первые дни. Он был похож на затаившегося перед прыжком хищника.

Наши молчаливые ужины стали редкими и краткими. Он отмахивался от моих отчетов о прогрессе с ледником или урожае топинамбура коротким кивком. Его мысли были там, на границе, где пахло порохом и сражением.

Я чувствовала свою бесполезность. Да, кладовые были полны, кузницы ковали отличное оружие. Но я была в тылу. Я не умела сражаться, не разбиралась в тактике. Мои знания о паровых двигателях и химии были бесполезны в надвигающейся мясорубке.

Однажды вечером, застав его в кабинете за изучением карты, я не выдержала. —Я хочу помочь, — сказала я, входя без стука.

Он поднял на меня взгляд, усталый и безучастный. —Ты и так помогаешь. Обеспечиваешь тыл.

— Этого мало! — в голосе моем прозвучала отчаянная нота. — Я вижу, как ты готовишься. Я знаю, что скоро будет бой. Я не хочу сидеть сложа руки, когда другие рискуют жизнью из-за меня.

Он отложил перо и внимательно посмотрел на меня. —И что ты предлагаешь? Возглавить атаку? — в его голосе прозвучала легкая, усталая насмешка.

— Научите меня, — выдохнула я. — Хоть чему-то. Я не хочу быть обузой. Я хочу уметь постоять за себя. Хотя бы… хотя бы знать, как держать оружие.

Он помолчал, изучая мое лицо. Видимо, он увидел в нем не просто истерику, а искреннюю решимость. —Хорошо, — неожиданно согласился он. — Завтра на рассвете. Во внутреннем дворе. Не опаздывай.

На следующее утро я вышла во двор, дрожа от холода и нервного возбуждения. Небо было свинцово-серым, обещая осадки снега над головой. Аррен уже ждал меня. В руках он держал два деревянных тренировочных меча.

— Начнем с основ, — сказал он без предисловий, бросив мне один из мечей. — Стойка.

Последующие часы стали для меня испытанием на прочность. Он был безжалостным учителем. Требовал идеального выполнения каждого движения, каждой позиции. «Ноги шире!», «Спина прямее!», «Смотри на противника, а не на свои ноги!». Его голос был резким, как удар хлыста.

Я спотыкалась, роняла меч, мои руки дрожали от непривычного напряжения. Он не делал скидок. Когда я, измученная, пыталась остановиться, чтобы перевести дух, он просто говорил: «Еще. Пока не отпадут руки».

Но вместе с болью и унижением приходило и странное чувство. Чувство контроля. Я училась владеть своим телом, направлять силу, предугадывать движения. Это была сложная, жесткая поэзия, и Аррен был ее суровым поэтом.

После тренировки с мечом он учил меня верховой езде. Не той нелепой посадки, когда меня везли перед собой, а настоящей. Как держаться в седле, как управлять лошадью без поводьев, одним движением ног и корпуса. Его собственная лошадь, огромный гнедой жеребец по имени Гром, сначала относился ко мне с недоверием, но Аррен говорил с ним тихим, уверенным тоном, и зверь успокаивался.

— Он чувствует твой страх, — сказал как-то раз Аррен, наблюдая, как я неуверенно глажу Грома по шее. — Не бойся его. Уважай. Но не бойся.

Я посмотрела на него. Он стоял рядом, его рука лежала на шее коня, и в этом жесте была какая-то неожиданная нежность. Я впервые увидела в нем не просто воина, а человека, который может заботиться о другом существе.

— Вы его очень любите, — заметила я.

Он взглянул на меня, и что-то в его взгляде смягчилось. —Он не раз спасал мне жизнь. Такое связывает.

В эти редкие моменты, между изматывающими тренировками, лед между нами начинал таять. Ненамного. Но таять.

Однажды, когда мы отрабатывали парирования, его деревянный меч соскользнул и ударил меня по руке. Не сильно, но достаточно, чтобы оставить красный след. —Прости, — бросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная досада. — Не рассчитал.

— Ничего, — я потерла ушибленное место. — Зато научилась уворачиваться.

Он опустил меч и подошел ближе. —Покажи.

Я протянула руку. Он взял ее своими — большими, грубыми, покрытыми шрамами и мозолями. Его прикосновение было удивительно осторожным. Он осмотрел красную полосу, его пальцы едва касались моей кожи. —Пустяк, — заключил он. — Но в следующий раз будь быстрее.

Он не сразу отпустил мою руку. Мы стояли так несколько секунд, и воздух вокруг вдруг начал наполняться густотой и электричеством. Я чувствовала тепло его руки, видела, как в его темных глазах что-то шевельнулось — что-то живое, человеческое, что он так тщательно скрывал.

Потом он резко отпустил меня, словно обжегшись, и повернулся. —На сегодня хватит. Иди, отдохни.

Но с этого дня что-то изменилось. Наши тренировки стали не просто уроками выживания. Они стали… общением. Я начала понимать его язык — не слова, которыми он был так скуп, а язык тела, взглядов, коротких, отрывистых фраз. Я училась читать его настроение по тому, как он сжимал рукоять меча, по тому, как смотрел на горизонт.

Он, в свою очередь, начал замечать меня. Не как полезный инструмент, а как… женщину. Иногда я ловила на себе его взгляд — задумчивый, изучающий. Он начал задавать вопросы. Сначала осторожные, о моем мире. О том, как там воюют. О том, что такое «наука» и «технология».

Как-то раз, после особенно тяжелой тренировки, мы сидели на скамье у конюшни, пили ледяную воду из одной фляги. Солнце уже садилось, окрашивая стены Рендара в багряные тона. —Ты никогда не рассказываешь о себе, — вдруг сказала я. — О своем детстве. О том, почему вы с Каэлом… такие.