Сквозь зеркало судьбы

Глава 12. Расколотая печать прошлого

Утро после поцелуя было странным и зыбким, как туман над горными ущельями. Я проснулась с ощущением, будто мир перевернулся с ног на голову. На губах все еще горело воспоминание о его прикосновении, а в груди трепетало что-то хрупкое и пугающее — надежда.

Спускаясь в главный зал на завтрак, я чувствовала себя натянутой струной. Как он будет себя вести? Сожалеет? Отнесет случившееся на счёт адреналина и усталости? Мысль о том, что он может отступить к своей привычной ледяной маске, была невыносимой.

Он уже сидел за столом, углубленный в изучение карты. При моем появлении он поднял голову. Его взгляд был таким же острым и оценивающим, как всегда, но в глубине темных глаз таилась тень чего-то нового — смущения? Нежности? Он молча кивнул в сторону стула, и я села, стараясь не выдать внутренней бури.

Мы завтракали в тишине. Напряжение витало в воздухе, густое и сладкое, как мед. Он не касался меня, не говорил лишних слов. Но его внимание было приковано ко мне с таким всепоглощающим вниманием, что я чувствовала его на своей коже, как физическое прикосновение.

После завтрака он отложил карту. —Тренировка, — сказал он своим обычным командирским тоном. — Ты еще слишком зеленая. Нельзя расслабляться.

Я кивнула, чувствуя легкое разочарование. Значит, все вернется на круги своя? Тренировки, отчеты, молчаливые ужины?

Но на этот раз все было иначе. На тренировочном плацу он был так же требователен, но его критика лишилась привычной резкости. Когда я ошибалась, он не рычал, а терпеливо объяснял, показывал движение снова и снова. Его руки, поправляющие мою стойку, касались меня не как инструмента, а как… чего-то хрупкого и ценного.

В какой-то момент, отрабатывая блок, я не удержала равновесия и чуть не упала. Он поймал меня, его руки крепко обхватили меня за талию, прижав к своей груди. Мы замерли. Я чувствовала биение его сердца сквозь толстую ткань рубахи — частое, ровное. Он дышал мне в волосы, и его дыхание сбилось.

— Неосторожно, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым.

— Виновата, — выдохнула я, не пытаясь вырваться.

Он не отпускал меня еще несколько секунд, потом медленно, почти нехотя, разжал объятия. —Хватит на сегодня. У тебя дрожат руки.

Мы шли обратно в крепость, и молчание между нами было уже не неловким, а очень даже комфортным. Полным невысказанных слов и обещаний.

Вечером он не отпустил меня после ужина. Вместо этого он подошел к камину, зажег трубку — редкая для него слабость — и жестом пригласил меня присоединиться. —Садись. Расскажи мне о своем мире.

Это было так неожиданно, что я на мгновение опешила. Он никогда не спрашивал прямо. Лишь урывками, касаясь тем, что могло быть полезно. —О чем именно? — осторожно спросила я, опускаясь в кресло напротив.

— Обо всем, — он выпустил клуб дыма, наблюдая, как он растворяется в воздухе. — Каким он был? До того как ты попала сюда.

И я начала говорить. Сначала неуверенно, подбирая слова. Потом все свободнее. Я рассказывала ему о громадных городах из стекла и стали, о машинах, мчащихся быстрее скаковой лошади, о том, как можно поговорить с человеком на другом конце мира, просто нажав кнопку. Я говорила о своей скучной работе, о предательстве подруги и парня, о своем одиночестве в толпе людей.

Он слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным маской, но глаза живыми. Он задавал вопросы — точные, проницательные. Его интересовало не только технологическое чудо, но и социальное устройство, отношения между людьми, их мечты и страхи.

— И ты предпочла все это… этому? — он сделал широкий жест рукой, указывая на стены крепости, на суровый мир за окном.

— Я не выбирала, — напомнила я ему. — Но… да. Как это ни странно. Там я была никем. Очередным винтиком в большой машине. Здесь… здесь я чувствую, что моя жизнь имеет значение. Что я могу что-то сама изменить, сама повлиять. Пусть даже это всего лишь урожай топинамбура или угол закалки стали.

Он смотрел на меня долгим, пристальным взглядом. —Ты изменила многое. Больше, чем думаешь.

Наступила пауза. Огонь в камине весело потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены. —А теперь ты, — сказала я, нарушая молчание. — Ты знаешь обо мне все. А я о тебе — почти ничего. Кроме того, что ты ужасный учитель фехтования.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. —Со мной не так много интересного. Моя жизнь — это крепость. И война.

— Это не ответ, — мягко настаивала я. — Расскажи мне. О своем детстве. О том шраме, — я кивнула на тонкую белую линию, пересекавшую его левую бровь.

Он помолчал, куря трубку. Казалось, он решал, стоит ли ломать печать, десятилетиями скрывавшую его прошлое. —Мой отец, — начал он наконец, — был… жестким человеком. Он считал, что боль закаляет характер. А страх — лучший учитель. Этот шрам, — он ткнул в него пальцем, — я получил в семь лет. Упал с лошади. Он не позволил матери подойти ко мне. Сказал: «Пусть научится падать сам». Я и научился.

Его голос был ровным, без эмоций, но я чувствовала, какая боль скрывалась за этими словами. —А мать? — спросила я тихо.

— Она умерла, когда мне было десять. От лихорадки. Отец сказал, что слабость забрала ее. И что я не должен быть слабым. — Он замолчал, глядя на огонь. — Каэл… мы были друзьями. Его отец был вассалом моего. Мы вместе росли, вместе тренировались. Он был всегда изворотливый. Умел выйти сухим из воды. Я же всегда лез на рожон. Мы дополняли друг друга. Пока не стали взрослеть.

Он встал, подошел к столу и налил себе вина. —Отец умер. Оставив мне разоренное хозяйство и кучу долгов. Каэл к тому времени уже унаследовал свои земли. Он предложил прмощь. Деньги. Но за цену. Он хотел жениться на моей сестре. Элине.

Я замерла. Он никогда не упоминал о сестре. —И… что же случилось?

— Я отказал. Элина была против. Она… любила другого. Простого солдата. Каэл воспринял это как личное оскорбление. С тех пор мы и стали врагами. Он использовал свои связи, чтобы настроить против меня кредиторов, переманить моих вассалов. Он хотел поставить меня на колени. Заставить отдать ему Элину.