Сладкая утопия.

Глава шестнадцатая. Другой мир.

Утро после приезда Артёма было похоже на утро после грозы: воздух вроде бы тот же, но в нём появилось движение.

Дом проснулся раньше обычного. Не потому что Лена поменяла режим — режим был священен, — а потому что Артём ходил по дому так, будто стены не имеют права диктовать ему, где и как шагать. Он громко открыл шкаф на кухне, громко спросил у Марины, где сахар, и громко сказал:

— Мам, я живой. Ты рада?

Лена улыбнулась — ровно, как положено.

— Конечно, — сказала она. — Только потише, пожалуйста. Света ещё спит.

Света не спала. Она лежала в своей комнате и слушала, как у дома появляется голос. Этот голос раздражал и успокаивал одновременно. Раздражал — потому что в детдоме громкие голоса означали опасность. Успокаивал — потому что этот голос был домашним. Сын в доме — это нормально. Шутка за завтраком — это нормально. Нормальное звучало непривычно.

К обеду Лена куда-то уехала — “на час по делам”, как она сказала. Андрей ушёл в кабинет. Марина занялась кухней. Дом снова стал тихим, но уже не таким, как раньше: в нём оставалась энергия Артёма, как остаётся запах кофе после того, как чашку убрали.

Света сидела у себя и делала домашнее задание. Репетитор оставила ей листок с примерами и сказала, что “будем догонять базу”. Света пыталась, но буквы и цифры перепутывались, потому что в голове всё время стучало другое: школа, Лера, “племянница”, пустота в паблике.

Кто-то постучал.

Света вздрогнула. Потом услышала голос Артёма:

— Свет, ты не умерла там от учебы?

Света подошла к двери и приоткрыла.

Артём стоял, прислонившись плечом к косяку, в домашней футболке, с кружкой в руке. Он выглядел так, будто этот дом — его территория, и никакие “правила” его не стесняют.

— Нет, — сказала Света.

— Отлично, — кивнул Артём. — Тогда у меня к тебе деловое предложение.

Света молчала, ожидая шутки.

— Пойдём пройдёмся? — сказал он. — По участку. Я хочу посмотреть, что тут изменилось, пока я жил в культурной ссылке.

Света замялась.

— Мне… нельзя без разрешения, — сказала она осторожно.

Артём посмотрел на неё внимательно. Не с насмешкой. С пониманием.

— По участку можно, — сказал он. — Мы же не к реке ночью. Просто воздух. Я рядом.

Эти слова — “я рядом” — прозвучали странно. Не как обещание спасателя, а как факт. И Света неожиданно почувствовала, что хочет на воздух — не потому что надо, а потому что внутри ей тесно.

— Хорошо, — сказала она.

Они вышли через заднюю дверь. Осень стояла прозрачная и холодная. Деревья уже сбросили часть листьев, на дорожках лежали мокрые жёлтые пятна. Бассейн был пустой — огромная голубая чаша без воды, как декорация лета, которое отменили.

— Красиво у вас, — сказала Света и тут же поняла, что сказала “у вас”, а не “у нас”.

Артём будто не заметил. Или заметил и сделал вид, что не заметил — тоже способ не давить.

— Да, — сказал он. — Батя любит, чтобы всё было “как надо”. Мама — чтобы “как идеально”. А я люблю, чтобы было просто.

Он пошёл чуть быстрее, потом остановился у бассейна и заглянул вниз.

— Я в детстве мечтал тут утонуть, — сказал он с серьёзным лицом.

Света вздрогнула.

— Что?

Артём улыбнулся:

— Шучу. Это у нас семейное: сарказм вместо чувств. Не бери в голову.

Света молча кивнула. Ей было проще, когда шутят, чем когда задают “правильные вопросы”, как Лена.

Они пошли дальше — к краю участка, где начинались деревья. Лес был близко, и от него тянуло сыростью. Где-то внизу, за кустами, должна была быть река, но её не было видно.

Света подумала о той ночи у двери и о красной точке на датчике.

— Ты часто гуляешь тут? — спросила она.

— Когда приезжаю — да, — ответил Артём. — Вообще я люблю город. Но иногда… — он пожал плечами, — иногда хочется тишины без маминого “режима”.

Он говорил легко, но Света услышала: в этом доме ему тоже тесно.

Они дошли до лавочки под деревом. Артём сел, поставил кружку рядом и жестом показал Свете: садись.

Света села не слишком близко — привычка держать дистанцию.

Артём посмотрел на неё и вдруг спросил совсем просто:

— Тебе здесь нормально?

Света могла ответить “нормально”. Это слово было у неё наготове, как маленький щит. Но Артём не смотрел так, как Лена. Он не ждал отчёта. Он будто спрашивал не ради информации, а ради неё.

— Я… не знаю, — сказала Света честно. — Тут тихо.

— Тихо — это хорошо или плохо? — спросил Артём.

Света задумалась.

— И так, и так, — сказала она.

Артём кивнул, будто это был правильный ответ, и не стал вытягивать больше.

— А в школе? — спросил он после паузы. — Не буду спрашивать подробности. Просто… как там?

Света посмотрела на деревья.

— Там… холодно, — сказала она.

Артём поднял брови, но не перебил.

— Не в смысле погоды, — добавила Света.

— Понял, — сказал Артём тихо. — У нас в школе тоже было. Только у вас это, видимо, вежливо.

Света вдруг почувствовала облегчение: он понимает.

— Они улыбаются, — сказала она. — И всё равно больно.

— Это хуже, — сказал Артём. — С улыбкой труднее защищаться. На крик можно ответить криком. А на улыбку… надо иметь мозги.

Он сказал “мозги” так просто, что Света чуть улыбнулась.

Артём заметил — и снова посмотрел на неё. В его взгляде было любопытство. Настоящее. Он будто всё время проверял: где в ней живое?

— Слушай, — сказал он, — я не психолог, не педагог и вообще случайный человек. Но я умею одно: не лезть туда, куда не зовут. Поэтому я спрошу по-другому.

Он сделал паузу.

— Ты помнишь, как было до?

Света напряглась. Это слово — “до” — было как дверь. Открыть её — значит впустить и хорошее, и больное.

— Помню, — сказала она.

Артём кивнул, не настаивая.

— И как? — спросил он тихо. — Не про… — он махнул рукой, не называя. — Просто. Как было?