«сладкая жизнь пышечек»

Глава 1. Понедельник и диетические хлебцы

Звонок будильника прозвучал ровно в шесть утра, как приговор.

Вера не открывала глаз еще три минуты. Она просто лежала на спине, глядя в темноту, и пересчитывала трещины на потолке. Их было семнадцать. Она знала их наизусть уже лет десять, с тех пор как в прошлом году соседи сверху залили ванную, а Олег так и не вызвал мастера, чтобы зашпаклевать. «Зачем? — сказал он тогда. — Все равно не видно». Она видела.

Правая рука онемела — она всю ночь проспала на ней, боясь подвинуться, чтобы не разбудить мужа. Олег дышал тяжело и с присвистом, уткнувшись носом в подушку. Одна его нога свешивалась с кровати, как будто даже во сне он пытался сбежать от нее.

Вера села. Холодный воздух квартиры скользнул по плечам. Она нашарила ногами тапочки — старые, затасканные, с вытертым мехом. Олег купил ей их пять лет назад на 8 Марта, вместе с чайником. Тогда она подумала: «Как уютно». Теперь она думала: «Как дешево».

На кухне пахло вчерашним борщом и кошачьим кормом, хотя кота у них не было уже три года. Просто запах въелся в старый линолеум. Вера включила свет — тусклую лампочку под потолком, которую вечно забывала поменять на энергосберегающую, потому что за этим следила она, а она никогда не считала себя достойной хорошего света.

— Доброе утро, — сказала она пустому столу.

Стол не ответил.

Она открыла холодильник. Там, на средней полке, лежали два яйца, пучок зелени и баночка сметаны. Для мужа. Для нее — пачка диетических хлебцев и тюбик обезжиренного творога.

«Надо следить за фигурой», — сказал Олег в прошлое воскресенье, когда она протянула руку к вазочке с печеньем. Сказал не глядя, даже не отрываясь от телефона. Просто так, механически, как будто эта фраза была встроена в него на заводе.

Вера достала хлебцы. Они были сухие, пресные, с противным привкусом отрубей, которые царапали небо. Она положила один в рот и стала жевать медленно, методично, считая до тридцати. Диетологи говорили, что так надо. Диетологи никогда не завтракали в одиночестве.

Через полчаса пришел Олег. Он не поздоровался. Прошел в кухню, хлопнул дверцей холодильника, вытащил баночку сметаны. Вера уже стояла у плиты, взбивая яйца для его омлета. Лопатка ритмично стучала по краю металлической миски: тик-тик-тик. Она знала, что он любит омлет пышный, с пузырьками воздуха, такой, какой делала его мама.

— Мне хлеб поджарь, — сказал Олег, не глядя на нее. Он сидел за столом в майке, с всклокоченными после сна волосами, и листал ленту в телефоне.

— Какой хлеб? У нас только серый вчерашний.

— Ну и серый.

Вера вздохнула. Она хотела сказать: «Я тоже хочу есть», — но в горле застрял сухой хлебец. Она просто кивнула и включила тостер. Старая модель из девяностых, с пробитым кожухом, который нужно было придерживать рукой, чтобы он не отключался.

Пока омлет шипел на сковороде, Вера смотрела в окно. Там была серая стена соседнего дома, решетки на окнах, и кусок неба, который всегда казался прокуренным. Она жила здесь двадцать три года. Двадцать три года она смотрела на эту стену и каждое утро убеждала себя, что «это временно».

Она подала завтрак на стол: тарелка с омлетом, нарезанный серый хлеб, чашка кофе без сахара (потому что он на диете, хотя его живот давно перевалил за сотню, но это была «мужская солидность», а не жир). Себе она налила стакан кефира — тоже обезжиренного.

— У тебя рука дрожит, — заметил Олег, поднимая вилку.

Вера посмотрела на свою руку. Правую. Которая онемела ночью. Она действительно слегка подрагивала, как будто внутри завелся крошечный моторчик.

— Спать мало, — ответила она.

— Меньше сиди за компьютером. От бухгалтерии твоей эти цифры все равно не убегут.

Он произнес это с такой интонацией, будто сообщал, что сегодня будет дождь. Ни злобы, ни любви. Просто факт. Вера кивнула, хотя хотела сказать, что вчера сдавала годовую отчетность до двух часов ночи, что у нее болит голова и что в груди поселилась противная пустота, которая разрастается каждую минуту.

Вместо этого она убрала за ним тарелку.

— Я сегодня задержусь, — сказал Олег, натягивая пиджак. У него была встреча с инвесторами. Всегда с инвесторами. Или с партнерами. Вера уже перестала различать.

— Хорошо, — ответила она. — Я приготовлю ужин к девяти.

— Не надо. Я, может, вообще не приду.

— Хорошо, — повторила она.

Дверь хлопнула. Ключ в замке провернулся дважды — он всегда запирал дверь снаружи, хотя в их подъезде уже давно поставили домофон. Как будто боялся, что Вера что-то вынесет. Или что кто-то войдет.

Она постояла в прихожей, слушая тишину. В квартире было так тихо, что гудело в ушах. Тишина стояла с самого утра — не та уютная, воскресная тишина, когда можно пить чай и читать книгу, а та, липкая, как варенье, которое переварили. Тишина, которая кричала: «Ты здесь одна, ты всегда здесь одна, и это навсегда».

Вера подошла к зеркалу. Оно висело в коридоре, пыльное, с потертыми уголками. Она посмотрела на свое отражение: круглое лицо, мягкий подбородок, мешки под глазами, седые волосы у корней, которые она красила нерегулярно, потому что краска стоила тысячу рублей, а «это же ерунда, зачем тратиться».

Она провела ладонью по животу. Да, он был полным. Мягким. Таким, в который хотелось уткнуться носом, но только если ты кот. Олег не обнимал ее уже два года. Последний раз — на Новый год, под бой курантов, и то поцеловал в щеку, как тетю. С тех пор — только «принеси то», «подай это», «свари кофе».

— Сладкая жизнь, — горько усмехнулась Вера своему отражению. — Прямо как в журнале.

Она отвернулась и пошла в спальню перестилать постель. Руки двигались механически: расправить простыню, взбить подушку, поправить покрывало. Все идеально, как в гостинице. Она привыкла к идеалу. Идеальный дом, идеальные обеды, идеальный порядок. Идеальная женщина — незаметная, удобная, функциональная.

На комоде, рядом с будильником, лежал ее телефон. Старый «Самсунг» с треснутым стеклом. Олег предлагал купить новый, но она отказалась. «Зачем? Я же не пользуюсь почти».