сладкий январь.горькое лето

сладкий январь.горькое лето

Глава 1. Январь, который не вернуть
Январь был сладким. Она помнила каждую крупицу тех дней: откинувшись на мягкие подушки и забывшись в алкоголе, нахлынули любимые слова и прикосновения. Роуз зажмурилась — и в это мгновение комната скрутилась до крошечных размеров её кухни. На плите какао, на столе каша, за окном падал снег, и всё укрыто белым покрывалом, и лишь чьи-то тёплые пальцы слегка дотрагивались до её плеч.

Она помнила, как он наклонялся к ней, и чувствовала его дыхание и шёпот: «Ты мой котёночек и только мой». Это знание её до жути пугало и нравилось одновременно. Помнила себя такую, по-дурацки наивную и глупую, как оленёнок, готовую смотреть на него вечно. Казалось, что действительно может. Казалось, что у них есть время насладиться друг другом.

— Котёнок, доброе утро, — услышала Роуз на том проводе. На часах было 9:00. Она никогда рано не вставала, но это был он, это был Марк. Только по утрам он мог с ней говорить — и говорить самые сладкие слова на свете. Эти слова прямиком летели и отзывались в её сердце. Дыхание сбивалось, ведь это всё было так непривычно. Впервые её любили за то, что она такая чудаковатая и лохматая по утрам.

— Ты приедешь вечером? — взволнованно и по-детски спросила она Марка, и когда она спрашивала это, сердце на миг замирало.

— А ты меня ждёшь, котёночек? — самодовольно поинтересовался он, словно ему недостаточно того, что Роуз уже осмелилась это спросить.

Она почувствовала, как забагровели щёки, и язык обмяк. Девушка не знала, как его убедить, но так, чтобы он не понял, как сильно ей нужен. Он не дождался ответа — ведь то, что она замялась, уже было знаком того, что он добился своего.

— Приеду в 19:00, покурим — и я поеду дальше, — твёрдо сказал Марк и отключился.

«Такое обыденное „покурим и поеду дальше“ — словно я его функция», — пронеслась мысль у неё в голове, ведь она может так много ему рассказать. Тогда она не придала этому особого значения — за это упущение она ещё поплатится.

Но сейчас, оглядывая комнату, крутя в бокале дрянь, которую он налил, Роуз с ненавистью оглядывала каждый угол. Потому что этот винил они слушали вместе, а на этой гитаре он играл ей январь. И теперь эти вещи стояли и молчали, как предатели. Или алкоголь с табаком возвели такой эффект в ней. Роуз изначально поняла, что он хочет от неё, притаившись разглядывала его руки и ждала, когда же он осмелится выдавить из себя хоть одно слово. Раньше ему это чудесно удавалось, сейчас же что?

Голос её дрогнул и сорвался на грубость, а глаза предательски выдавали в них читалась яростная обида. Марк успел перехватить этот взгляд, сам того не ожидая. Роуз отвернулась, крутила пальцем белокурый локон и вооружилась щитом холодного безразличия. Может быть, она уловила чувство этой унизительной жалости к себе от уже нелюбимого человека, но всё ещё одного из самых важных. Марк прятал от неё свою трусость за всем этим сарказмом и иронией уже несколько недель это напряжение повисло на его плечах, и единственным лекарством была для него она.

В комнате повисло молчание громогласное, тягучее. Воздух стал плотным, почти осязаемым. Даже сладкий шлейф её духов, привычный, почти родной, не мог рассеять эту давящую атмосферу.

Роуз слышала, как тикают его часы, как люди с пластинок начинают вести с ней светские беседы, слышала, как дышать не может. Самое главное она знала, что если он её сейчас не остановит, она сбежит. То ли сигарету, то ли ещё алкоголя нужно было, чтобы выдержать его, чтобы договориться с самой собой остаться или предать себя. Она смотрела на него, на эти голубые глаза, и понять не могла: где же тот человек из января, куда он делся? Не могла же она так ошибиться. Получается, он всё это время был не тем человеком, которого она видела и любила? А любила ли она его вообще?

Марк растерялся. Он не знал, как спасти то, что трещало по швам. Но привычка брать всё в свои руки оказалась сильнее.

Он сжал челюсти, на скулах обозначились желваки. Сделал глубокий вдох Роуз видела, как поднялась и опустилась его грудь. Он всегда так делал перед важным разговором: собирал себя по частям, выдыхал страх, втягивал решимость. И сейчас он резко развернул её стул к себе — и их лица оказались опасно близко. Она видела каждую ресницу, каждую морщинку у его глаз.

— Разреши мне тебя поцеловать? — спросил он.

Голос дрогнул. Почти сорвался. Он не был уверен. И это было хуже всего. Потому что раньше он не спрашивал. Раньше он просто целовал наклонялся к ней, как к единственному источнику света, без слов, без разрешений. А теперь спрашивал. И в этом вопросе было слишком много отчаяния.

Его взгляд скользил по её лицу, пожирая каждую чёрточку: линию скул, изгиб губ, едва заметную дрожь у виска. Он смотрел жадно, будто хотел запомнить её до последней капли.

Она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, с лёгким привкусом табака. Он курил, думал, что легче будет или смелости прибавится от этой сигареты. Роуз могла бы оттолкнуть его сейчас, но не могла. Потому что в его глазах была та самая мольба, что она видела только раз в январе, когда он признавался ей в самых тёплых чувствах, стоя под снегопадом.

Она не ответила вслух. Но её глаза сказали за неё: «Ты так говоришь, будто меня не любишь».

И правда любил ли он её сегодня? Эти белокурые волосы, рассыпавшиеся по плечам? Или этот курносый нос, который когда-то казался ему самым милым? Возможно. Но только на одно мгновение. На то самое, которое вот-вот соскользнёт сквозь её светлые пряди, как вода сквозь пальцы.

А в следующую секунду он уже сжимал её в объятиях так крепко, что она растерялась.

Это было неловко, резко, почти грубо. Он встал, потянулся к ней через стол, опрокинув бокал с вином, но даже не заметил этого. Его руки обвили её плечи, прижали к груди так сильно, что Роуз почувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. Он зарылся лицом в её волосы, и она услышала, как он выдохнул долго, с каким-то странным счастьем и весельем.