След воды

Вода зовёт спящего

Иногда жизнь зависит от того, проснётся ли вовремя человек, который не видит снов.
Доктор Эмиль Маринеску проснулся в три часа семнадцать минут. Не от звука. От провала в звуке, будто где-то совсем рядом из ткани ночи выдернули одну-единственную нить, и весь её невидимый узор на мгновение дрогнул.
Он лежал неподвижно, не открывая глаз. За десять лет врачебной практики Маринеску привык доверять телу раньше, чем мысли. Сознание часто опаздывало; тело же поднимало тревогу без доказательств, без формулировок, без любезного объяснения причин. Он ждал. Иногда стоило лишь не вмешиваться, и тревога сама обнаруживала свой источник. Но сейчас она только росла. Тогда он медленно открыл глаза.
Комната оставалась тёмной и почти чужой. В полумраке белела льняная занавеска, едва шевелившаяся от тихого ночного ветра. За окном тяжело, глубоко дышало июльское озеро. Хелена спала, отвернувшись к стене. Светлые волосы рассыпались по белой наволочке и плечу мягким золотистым пятном. Одну ладонь она по привычке держала под щекой, и дыхание её было ровным, спокойным, почти по-детски беззащитным.
Маринеску не пошевелился. Он слушал.
В доме напротив, где располагалась клиника, тоже должно было что-то звучать. Этот дом никогда не спал до конца. Даже ночью в нём продолжалась своя тихая жизнь: оседали старые балки, в трубах медленно проходила вода, кто-нибудь из больных заходился сухим кашлем, поскрипывали половицы под осторожными шагами медсестер, позвякивало стекло аптечного шкафа, если ветер находил щель в раме. Даже молчание здесь имело собственный ритм.
Теперь этот ритм был нарушен.
Тишина мучительно собиралась в нём, стягивалась в одну точку, как кровь собирается под кожей после удара.
Он машинально посмотрел на часы. Позже Маринеску уже не смог бы вспомнить, что именно они показывали. В ту ночь время перестало быть последовательностью и стало направлением.
Он уже знал, куда должен идти, понял в ощущениях, почувствовал кожей, будто кто-то едва заметно коснулся его между лопаток.
Двенадцатая палата.
Палата Элис Вайс.
Он не смог бы объяснить, почему именно её. Днём Элис была тиха, безукоризненно вежлива, почти чрезмерно собрана. Болезнь в ней не кричала, не заламывала рук, не превращала лицо в маску безумия. Она только иногда поднимала глаза так, словно слышала в комнате ещё один разговор, более древний и более важный, к которому остальные не были допущены.
Маринеску сел на кровати.
Хелена не проснулась.
Почему-то это задело его сильнее, чем должно было.
Её покой остался по одну сторону ночи, его тревога по другую. Между ними лежало несколько дюймов простыни и целая жизнь, в которой нежность давно стала привычкой. Они по-прежнему были внимательны друг к другу, по-прежнему берегли друг друга, но любовь незаметно превратилась в хорошо освещённую комнату, где знаешь наизусть расположение каждой вещи и давно перестаёшь замечать свет.
Он нащупал в темноте рубашку, быстро оделся, снял с вешалки свежий, тщательно выглаженный халат, но не надел его, а привычным движением перекинул через руку. Всё происходило спокойно, почти автоматически. Страх ещё не получил права на тело.
Только выйдя из дома, Маринеску почувствовал, что торопится.
Июльский воздух коснулся лица влажной прохладной ладонью. Где-то в темноте тихо плеснула вода. Клиника стояла через дорогу, строгая и светлая даже ночью. Высокие окна отражали дрожащие отблески озера, отчего казалось, будто за стёклами медленно движется вода. Дорожка между домами занимала меньше минуты, но позже он почти не мог вспомнить, как пересёк её, как повернул тяжёлую латунную ручку, как бесшумно вошёл в прохладный вестибюль и поднялся по каменной лестнице на второй этаж.
Он помнил только запах. Хлороформ. Сырой известняк старых стен. Лавандовое мыло, которым сестры милосердия стирали постельное бельё.
И под всем этим, едва различимый, невозможный запах стылой воды, будто кто-то совсем недавно принёс в коридор часть озера и оставил её здесь медленно дышать.
Дверь двенадцатой палаты была открыта.
Кровать была пуста.
Одеяло было аккуратно откинуто в сторону, с той странной бережностью, с какой сомнамбулы иногда обращаются с вещами, не узнавая людей.
На подушке ещё темнела вмятина от головы.
Окно было распахнуто настежь.
Маринеску шагнул к нему и перегнулся через подоконник.
Внизу темнели кусты сирени, дорожка, неподвижный прямоугольник газона и влажная серебристая полоса, где лунный свет ложился на гравий.
Элис не было. И именно это испугало его по-настоящему. Страх овладел им полностью. Это был тот страх, который возникает в человеке раньше имени, раньше Бога, раньше закона, страх перед водой, которая зовёт того, кто спит.