Следователь поневоле. Тени Лазурного

Глава 3. Камышовый тупик

Дверь передо мной была тяжёлой, обитой дерматином, сдавленным временем в тусклые
ромбы. Такие двери не закрывают, ими запираются.
Я стояла на площадке, пытаясь понять, как правильно постучать. Тихо? Уверенно?
В таких местах любой звук может быть либо угрозой, либо надеждой.
А я не была ни тем, ни другим.
Я осмотрелась по сторонам. Лестничная площадка была довольно угрюмой. Деревяные,
тёмные, рассохшиеся доски под ногами пружинили и скрипели, будто возмущаясь моему
присутствию. Перила, покосившиеся и гладкие от рук жильцов, шатались при малейшем
движении. Сырой воздух пах железом и старым мхом: щели между досками тянули
холодом, а где-то снизу поднимался сырой дух подвального угла.
Одну лампу выбили, вторая мигала, бросая на стены рваные, ломаные тени, от которых
казалось, что кто-то стоит рядом.
Неудивительно, что Лёва сказал: «Так себе место».
Таких мест много, но в Лазурном — они как будто живут своей собственной, медленной и
настороженной жизнью.
Я вдохнула, подняла руку и постучала.
Раз.
Пауза…
Ещё два.
По другую сторону кто-то замер. По ту сторону двери я услышала тихое и осторожное
движение. Как будто бы кто-то прислонился к двери, чтобы расслышать дыхание
незваной гостьи.
Щёлкнула цепочка.
— Кто? – женский голос звучал напряженно. Он не показался мне испуганным, но звучал
настороженно, как у человека, который слишком часто ждал плохих новостей.
— Анна. Газета «Северный Вестник». - Я старалась говорить ровно, без лишней
уверенности.
Цепочка звякнула, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы на меня посмотрели
одним глазом, из-за щели. Глаза у женщины были светлые, но уставшие так, будто ночь
длилась не один день.
— Газета? - Она проверяла не слово, а смысл. - Зачем?
— Хочу поговорить о вашем муже. Только если вы не против.

Она задержала дыхание. Я почти услышала, как оно сжалось внутри неё, болезненно и
коротко.
— О моем муже… - Женщина чуть отвернулась, будто ищет слова, - …если бы хотели
поговорить, поговорили бы неделю назад.
— Я здесь второй день, - тихо сказала я.
Женщина снова посмотрела на меня, но уже иначе. Взгляд стал вымеряющим, будто она
пыталась решить: пускать меня или нет. Потом чуть отступила и распахнула дверь шире.
— Заходите. Только обувь снимайте. И… тише, пожалуйста. У меня ребёнок спит.
Я переступила порог, и сразу почувствовала: воздух здесь другой. Он был не такой, как в
подъезде - сырой, холодный и настороженный.
Внутри он был тёплым, но немного тяжёлым, как будто помещение давно не
проветривали. В нём смешивались запахи дешёвого стирального порошка, кипячёного
молока, влажного белья и ещё чего-то тревожного, прилипшего к углам, - следы
бессонной ночи.
— Я Лариса, - сказала она почти шёпотом. Голос у неё был спокойный, но с хрипотцой,
такой бывает у людей, которые много плакали или давно не спали. - Только… пожалуйста,
не громко. Он чутко спит.
Она жестом показала вглубь квартиры, и я заметила детскую курточку, аккуратно
развешенную на батарее, и маленькие носки на верёвке -словно доказательство того,
почему здесь так тщательно берегут тишину.
Закрыв за собой дверь, я вдруг заметила маленькую деталь, от которой по спине
пробежал холод: в углу прихожей стояли мужские ботинки — крупные, тяжёлые, слегка
припорошённые пылью.
Я понимала, что это нормально. Мужские вещи остаются, когда человек пропадает.
Но всё же стало как-то не по себе …
Ботинки стояли так, будто их оставили вчера. Будто человек собирался вернуться.
Или… уже вернулся?
Лариса заметила мой взгляд и, будто спохватившись, наклонилась и прикрыла ботинки
коробкой из-под обуви. Движение было неловким и торопливым, словно у человека,
которому вдруг стало стыдно за то, что он ещё не успел спрятать.
— Проходите на кухню, - сказала она. - Там тише.
Я кивнула и послушно пошла за ней.
В этот момент во мне что-то шевельнулось. Это уже был не просто рабочий интерес, а
ощущение, что передо мной распахнулась дверь в чужую и очень личную историю. Такие
моменты я всегда чувствовала кожей ещё со студенческих практик: когда в доме что-то не

так, когда воздух будто хранит слои прожитых дней, о которых люди стараются не
говорить.
Я впервые ощутила, что бы ни случилось здесь неделю назад — эта квартира избегает
разговоров об этом.
Но мне всё равно предстояло спросить.
Кухня была маленькой, хотя довольно обычной для таких домов: квадрат на четыре шага,
стол, табуретки, рейка с висящими кружками. На подоконнике стояли три банки с
рассолом: огурцы, помидоры и ещё одна, где в мутной жидкости плавало что-то
непонятное, возможно, грибы. На батарее сушились варежки.
Запах здесь был домашним: картофель, старое масло, чуть хлеба и немного влажности.
Обычная жизнь.
Я прошла к столу и выбрала табурет у стены - тот, что меньше всего шатался.
Лариса поставила передо мной сахарницу. Старую, стеклянную, с отколотой крышкой.
Внутри лежали обычные россыпные кристаллы сахара, слипшиеся в комочки, будто их
давно не перемешивали и не досыпали.
— Чайник сейчас вскипит, - сказала она, закручивая махровое полотенце крепче вокруг
рукоятки.
На стареньком «Саратове» висели детские рисунки, приклеенные узкими полосками
клейкой бумаги, той самой, которой на зиму заклеивали окна. Бумага потемнела, стала
ломкой, и местами уже отходила от холода. Листки слегка оттопыривались краями,
шелестели, когда дверь кухни оставляли приоткрытой.
На одном рисунке был мужчина с широкими плечами и квадратным туловищем. Под ним
неровными, старательными буквами было выведено: «Папа»
Лариса заметила, как я разглядываю рисунки и тихо сказала:
— Это Димка рисовал. Ему пять.
Она поставила чайник на стол, пузатый, алюминиевый, со старым свистком, который
давно уже не свистел. Чай был в простой банке из-под майонеза. Чёрный,
крупнолистовой, с палочками. Лариса насыпала несколько ложек сухого чая в заварник и
залила кипятком.
— Сахар бери, - сказала она. - Тут холодно по утрам. Да еще и печка барахлит.
Слово «барахлит» я слышала впервые, но смысл был понятен без объяснений.
Мы молчали несколько секунд, пока чай заваривается. Лариса ерошила край скатерти, это
даже было не от нервов, а просто чтобы занять руки. Я аккуратно пыталась разглядеть
Ларису поближе. На ней были простые домашние вещи: серая кофта, трикотажные
штаны, шерстяные носки ручной вязки, с узором.
Наконец я решилась прервать молчание: