Следствие ведёт моль

Глава 4. Чарли Моль и проклятие бального платья

В клубе «Сумеречный мезонин», где барная стойка выточена из старого дубового пюпитра, а свет фильтруется через абажуры из шёлковых платков, царил тот особый полумрак, который так любят моли.

Дымок, моль в потрёпанном шарфике, сидел на крошечной сцене из спичечных коробков. Его крылья, будто припудренные сажей, вздрагивали под грустные аккорды блюза на расстроенной гитарке (струны – паутинные нити, дека – фисташковая скорлупка).

«О-о-о, мой ковёр сгорел в огне,

а шерстяные носки утащила кошка...

Но хуже всего, когда твою любимую занавеску

отдают на благотворительность...»

Устроившись в кресле из ватного шарика, сэр Чарли потягивал тимьяновый нектар через соломинку-стебелёк. Его тёмные очки отражали пламя свечи (точнее, тлеющий кончик нити в масле).

Рядом Бенджамин, моль-денди в жилете из обёрточной бумаги, жевал сухой лист чабреца и вздыхал в своей излюбленной манере:

– Твоя тётушка Оливия опять засыпала меня вопросами. Где Чарли? Не замёрз ли? Не съели ли его? Будто ты не взрослый моль, а неоперившийся мотылёк!

Чарли тоже вздохнул и поправил шарф.

– Она до сих пор не может простить мне историю с тем шерстяным свадебным покрывалом. Хотя тогда я действительно был неоперившимся мотыльком.

– Ну а как дело с кашемировым вором? – Бенджамин подался вперёд, блестя глазами-бусинками. – Говорят, ты разоблачил какую-то важную даму.

Чарли усмехнулся.

– О, это было непростое дело. Пришлось даже катапультировать бухгалтерскую книгу в окно.

– Без шуток?

– С тараканьей помощью.

Дымок меж тем затянул новый куплет:

«О-о-о, детектив в тёмных очках...

Нашёл вора, но потерял покой...

Ведь правда – как газовый фонарь:

Чем ярче свет, тем больнее крыльям...»

Бенджамин фыркнул:

– Мрачновато звучит. Может, закажем маковый сироп? Или пожуём ещё чабреца?

Чарли откинулся назад, слушая, как потрескивает «свеча». Здесь, в таинственном сиянии ламп, матовом блеске столиков и залежах старых книг, даже воспоминания о склочной тётушке казались уютными.

Тем временем тётушка Оливия в том же самом клубе, только в отгороженной VIP-ложе, вязала у окна новый шарф – специального «несъедобного» цвета. На всякий случай. Она и понятия не имела, что её племянник совсем рядом.

Дымок на сцене умолк, его крылья дрогнули, и зазвучал заключительный пассаж.

Чарли медленно повертел в лапках бокал с тимьяновым нектаром, наблюдая, как в золотистой жидкости отражаются блики.

– Фонарь... – пробормотал он. – А знаешь, Бенджамин, в этом что-то есть. Наше с детективом последнее дело – тот самый случай, когда свет истины показал больше, чем хотелось бы.

Бенджамин заинтересованно уставился на него:

– Ты о том, что миссис Пемброк была чересчур коварна?

– О том, – Чарли отхлебнул нектара, – что чем глубже мы копаем, тем больше находим теней.

Дымок тихо завершил проигрыш на своей гитарке, встал и поклонился публике. В зале раздались робкие аплодисменты.

– Но ты же не остановишься? – наконец спросил Бенджамин.

Чарли лишь ухмыльнулся и поправил очки.

– Разве моль когда-нибудь останавливается перед светом?

В этот момент тётушка Оливия у себя в ложе вдруг чихнула и почувствовала странное беспокойство. Как будто её племянник снова задумал что-то опасное.

***

Особняк маркизы де Вейер хранил молчание два столетия, пока в полночь не ожило самое дорогое его сокровище.

Антиквар мсье Лефевр стоял на лестнице из резного ореха, любовно поглаживая рукав платья эпохи Марии-Антуанетты. Шёлк, некогда белоснежный, теперь отливал призрачной желтизной в свете переносного фонаря.

– Восхитительная сохранность, – прошептал антиквар, поправляя пенсне. – Особенно корсет…

И тут платье вздохнуло.

Не метафорически – сквозь старую ткань прошёл настоящий воздушный поток, будто в ней действительно кто-то дышал. Рукава внезапно взметнулись, как змеи, а шнуровка корсета размоталась с неестественной ловкостью.

– Mon Dieu! – Лефевр отпрянул, но было слишком поздно.

Шёлковый шнурок (ещё минуту назад безобидный аксессуар) обвил его шею мёртвой петлёй. Свидетели потом клялись, что видели, как рукава сплелись в узел «бегущий булинь», которым в восемнадцатом веке предположительно душили неверных любовников.

Особняк содрогнулся, когда тело антиквара рухнуло на паркет. Платье же, освободившись от рук наглеца, плавно опустилось на манекен, будто ничего не произошло. Лишь один рукав невинно покачивался, словно бы заманивая следующую жертву.

А в зеркале на втором этаже – в том самом зеркале, что когда-то принадлежало пра-пра-прабабушке маркизы, – на миг отразилось лицо в напудренном парике. Отразилось – и исчезло.