Слеза Ангела

Глава 2.

— Алиса, — сквозь гул и шум коридора доносится моё имя, и я невольно оборачиваюсь. Передо мной стоит женщина — крепкая, грузная, с туго затянутыми в кичку волосами. Казалось бы, эта прическа словно отпечаток прошлого: она могла быть когда-то балериной или гимнасткой, но сейчас не умеет ничего другого.

Я улыбаюсь ей — тихо и робко, надеясь, что получу ответную улыбку. Что, может, парень в капюшоне просто преувеличил, и всё здесь не так ужасно. Но вместо этого на её губах застыла холодная линия — губы плотно сжаты.

— Я смотрю, тебе весело? — её голос звучит остро и как-то режуще.

— Тогда чего ты десна сушишь? Или рада, что настолько довела отца, что отдал тебя в детский дом? Не понимаешь куда попала?

В её голосе я мгновенно узнаю отцовский металл: тот же хлёсткий гнев, те же дробные удары слов, как если бы меня снова заперли в его кабинете под тяжёлым портретом прадеда. Я чувствую, как тонкая спина пиджака намокает потом, будто он всё ещё стоит за мной.

Собираю остатки самообладания, выпрямляюсь, стараясь, чтобы колени не дрогнули.

— Если вы закончили меня пугать, проводите, пожалуйста, в мой класс, — произношу как можно ровнее, хватаясь за воспитанную в семье вежливость, как за щит.

Она дёргается так, словно я плюнула ей в лицо, а не вежливо попросила. Ноздри её раздуваются.

— Ничего-ничего, — усмехается женщина. — Тебе твою корону здесь быстро подправят.

В этот момент мимо нас вихрем проносится мальчишка с потрёпанным мячом. Зинаида Германовна разворачивается так резко, что полы её тёмно-коричневого платья взлетают.

— Шевцов! Без выходных! — гремит она. Голос её раскалывает воздух, словно учебный колокол.

— Грымза, — шепчет кто-то за спиной, и тихий смех просползает по коридору, как шуршание бумаги. Женщина будто и не слышит. Суровая спина не сгибается, пятки стучат по линолеуму, отсчитывая шаги — я вынуждена бежать вприпрыжку, чтобы поспевать за ней.

Мы входим в класс. Запах — смесь старой древесины, мела и какой-то бесконечной усталости. Здесь всё словно застыло в чужом прошлом: облупленная зелёная доска, ощипанные парты с потеками лака, выжженные дырочки от сигарет на подоконнике. В углу дремлет небольшой радиатор, проглоченный ржавчиной.

Я оглядываюсь: стены окрашены унылым серо-бежевым, кое-где проступают разводы, как пятна от слёз. Каждая парта — будто призрак эпохи, когда этих детей ещё называли пионерами. На крышках — царапины, сердечки, плохо скрытые ножом ругательства. Свет из мутных окон падает скупыми квадратами на пол, и пыль в нём танцует, как крошечные призраки.

«Ничего, — твержу себе, чувствуя, как учащается дыхание. — Это всего лишь ещё одна комната. Просто сохрани лицо».

— Алексей Романович, принимайте новую ученицу, — говорит Зинаида Германовна, с таким видом, словно передаёт не человека, а испорченный товар на утилизацию.

У доски стоит худощавый мужчина в очках с толстой роговой оправой. Очки старомодные, как будто перешли к нему по наследству от библиотекаря сталинской эпохи. Он не просто смотрит на меня — он оценивает. Как на витрине. Взгляд скользит сверху вниз, задерживается на ногах, на туфлях, на воротнике рубашки. И я чувствую себя не ученицей, а товаром категории люкс, которому сейчас будут искать дефекты.

«Как будто по длине ног можно определить мой уровень алгебры», — думаю я и отвожу взгляд.

Сзади раздаётся выразительный свист.

— Это что за кралю к нам прислали?

— Наверное, семью свою убила ради наследства, а теперь тут от тюрьмы прячется.

— Ну если бы я убила свою семью ради наследства, — вырывается у меня, громко, на автомате, — это было бы последнее место, где я стала бы прятаться.

Пауза. Кто-то фыркает. Кто-то откровенно смеётся. Я слышу пару «оу» и даже один хлопок по столу.

Глупо. Не надо было отвечать. Но что-то во мне сжалось и выстрелило, прежде чем я успела надеть свою обычную вежливость, как бронежилет.

Я поднимаю голову — и тут же цепляюсь взглядом за девочку у окна. У неё короткая стрижка: чёлка торчит вверх, как взбешённое пламя, губы накрашены тёмной помадой, на ногах — короткая юбка и высокие ботфорты. Такой себе вызов школьному уставу. Но дело не в одежде — дело в взгляде.

Он хищный. Прямой. Без единого моргания. Будто рентгеном просвечивает меня насквозь. Будто уже решила, кем я буду в этой стае: жертвой. И рядом с ней свободное место — аккуратно, демонстративно пустое, как пустой стул на похоронах. Никто не рискует к ней подсесть. И я понимаю почему.

Она смотрит на меня так, будто уже придушила меня собственным шарфиком из Италии и теперь выбирает — закопать во дворе или в старом шкафу.

— Ну чего встала? — отрезает Зинаида Германовна. — Иди садись рядом с Люсей.

Конечно. Почему бы и нет. Прямо в клетку к акуле. Проплыла, улыбнулась, теперь — ныряй. Всё логично. Всё по плану.

Я подхватываю сумку, переступаю через порог между проходами — и чувствую, как в спине дрожит чужое внимание. Каждый мой шаг будто комментируют беззвучно. Идти через класс — как идти по сцене, только зрители не аплодируют, а судят.

— Дети, это Алиса Вершинина, — провозглашает Зинаида Германовна, громко и немного торжественно, будто я не человек, а новая мебель в классе. — Будет учиться с вами. Чтобы избежать ненужных вопросов, сразу скажу: от неё отказался отец, и этот учебный год она проведёт в наших дружных рядах.

Отказался. Прямо так. Без фильтра. Без обёртки.

Я чувствую, как на секунду всё замирает. Воздух в классе меняет плотность — становится густым, как дым. Словно в меня запустили копьё, и оно пробило насквозь, оставив за собой тишину и хрустящее: в наших дружных рядах.

— Дружных? — тянет чей-то голос с задних парт.

— Скорее нервных и душных, — отзывается другой, с лукавым весельем. Уверенный. Привычный к подколам.

— Соловьёв, оставь свои рифмы, пока я не вышла! — отрезает Зинаида Германовна и щёлкает дверью так, будто ставит точку не в предложении — в моей прежней жизни.