Слеза Ангела

Глава 3.

Я не буду думать о плохом. Мама всегда учила меня: мысли — это якоря. Хочешь утонуть — хватайся за тяжёлые. Хочешь выплыть — цепляйся за лёгкие, светлые. Она рассказывала про свою бабушку, которая выжила в концлагере только потому, что упрямо верила: впереди — хорошее. Даже когда вокруг — смерть, холод и грязь.

Я впитала это в себя так глубоко, что, даже чувствуя на себе моральное давление всего класса, не прогнусь. Не стану такой же дикой, как эти ребята, у которых в глазах — вечная оборона и вечная готовность к нападению.

После уроков, на которых я, к своему ужасу, поняла, что программа здесь отстаёт на целый год, я шагаю в сторону детского дома. Длинный, узкий коридор пахнет супом из столовой и пылью из кладовки. Где-то глухо хлопает дверь, слышится чьё-то «да пошёл ты» и гогот.

У них тут множество правил. Но это не пугает меня — в моём доме тоже были правила. Разница лишь в том, что там, пока я их выполняла, у меня был целый гардероб, машина с водителем, путешествия за границу, репетиторы и три языка к окончанию школы. А стоило лишь ослушаться… стоило сказать «нет» на его «да» — отец вычеркнул меня, отправил сюда, в мир облупленных стен и мятой постельной принадлежности.

Какой отец так поступит? Мой. Потому что в его доме живут только по его правилам. Иначе — тебя нет.

Я возвращаюсь в свою комнату — та самая, где тусклая лампа висит на проводе, как казнённый узник, а на подоконнике тёмные подтеки от дождя, который сочится сквозь трещины в раме. Опускаюсь на скрипучую кровать, тянусь под неё и вытаскиваю чемодан. Хочу разложить вещи по шкафу, чтобы хоть какой-то порядок вернуть в этот хаос.

И тут — резкий щелчок двери. Она распахивается так, что ручка бьётся о стену.

На пороге — Люся. Та самая Люся, у которой в глазах одновременно насмешка и холод, как у кошки, играющей с мышью. А за её плечом — её «убойная» подруга: в узких легинсах, с чёрной подводкой и выражением лица «мне всё можно».

— Привет, — пробую быть вежливой, голос уходит чуть выше обычного. Знаю, что это бесполезно, но привычка из дома ещё держится.

Они даже не отвечают. Люся просто нагибается и вытаскивает из чемодана платье. Смеётся, швыряет его подруге, та кидает обратно. Они перекидывают вещи туда-сюда, как мяч, и каждая находка сопровождается таким глумливым хохотом, что на секунду мне их почти жаль.

Ведь насколько нужно быть несчастным, чтобы получать удовольствие, копаясь в чужих вещах, вытаскивая из них куски чужой жизни на потеху себе?

Я поднимаю голову, прижимаю колени ладонями, чтобы не выдать дрожь.

— Берите, — говорю ровно. — Мне не жалко.

Они останавливаются на секунду. Люся чуть прищуривается, будто пытается понять, издеваюсь я или серьёзно.

— Но, — добавляю я тихо, но так, чтобы слышали оба этих хищных взгляда, — если вы отберёте у меня всю одежду, и завтра я приду в школу голой… я обязательно скажу, кто мне позволил это сделать.

Между нами повисает тишина. Та, что тянется секунду, но кажется вечностью.

И я понимаю: моя корона пусть и валяется сейчас где-то под кроватью — но пока ещё моя.

— Так я разве отбираю? — смеётся Ника, вытягивая слова, будто тянет за жилы моё терпение.

Дверь снова распахивается, и в комнату вносят ведро. Запах ударяет в нос так резко, что я едва не отступаю: тяжёлый, едкий, липкий. Туалет. Совсем недавно мытый, но от этого не ставший чище. Вода в ведре мутная, серо-коричневая, с жирными пузырями на поверхности.

Я инстинктивно хватаю ворох своих вещей, прижимаю к груди, как ребёнка. Ткань мну пальцами, и в голове одна мысль: почему я никогда не научилась драться? Может быть, если бы умела, сейчас могла бы отстоять себя.

— Перестаньте, Ника, это уже не смешно! — мой голос срывается, а в ответ — лишь насмешливые взгляды.

— Кому как, принцесса. Кому как, — тянет она, и в этих словах больше яда, чем в запахе из ведра.

Толчок. Ещё один. Меня оттесняют к стене, вырывая из рук платье, джинсы, свитер. Один за другим, мои вещи летят в ведро. Плюх. Плюх. Плюх. Капли грязной воды брызжут на пол, на мою юбку, на рукава.

Я рвусь вперёд, но сильная рука вцепляется в плечо. Диана. Она держит крепко, холодно, без эмоций, будто ей всё равно, кого удерживать — меня или мешок картошки.

— Знаешь, Диан, — голос Люси тянется сладко, она подмигивает подруге, которая безжалостно скалится. — Говорят, можно розу говном обмазать, она всё равно будет пахнуть. Давай проверим?

Хохот. Звонкий, резкий, от которого мурашки бегут по спине. Я смотрю на свои вещи — на то, что было частью моей прошлой жизни, красивой, ухоженной, аккуратной. Теперь всё это превращается в половые тряпки прямо на моих глазах. И я не могу ничего сделать. Это — кошмар. Тот самый, в котором кричишь, но никто не слышит.

Наконец, им надоедает макать руки в это зловонное ведро. С последним злорадным «на вот тебе» они выливают всю жижу прямо на мою кровать. Мутная река с бурыми хлопьями растекается по матрасу, пропитывая ткань.

— Приятных снов, принцесса, — кидает Люся напоследок и вместе с Дианой вылетает из комнаты, хлопнув дверью.