Слеза Ангела

Глава 6.

Я заливаю матрас водой, наблюдая, как серое пятно грязи медленно расползается и растворяется, уходя в слив. Пена собирается по краям, тонкими струйками сбегает вниз. Добавляю жидкое мыло, втираю его в ткань, пока руки не начинают ныть. Хочу хотя бы попытаться спасти матрас — не потому, что он мне дорог, а потому что это единственное место, где я могу спать и не чувствовать под боком чьё-то дыхание.

— Ты что тут устроила? — раздаётся резкий женский голос, и я вздрагиваю.

На пороге стоит высокая, сухоплечая женщина с собранными в хвост волосами. Лицо строгой формы, взгляд цепкий, как у тех, кто всегда замечает лишнюю складку на одежде или недомытое пятно.

— Ты кто такая? — её бровь чуть приподнимается.

— Я новая воспитанница. Из тридцать второй комнаты, — отвечаю, вытирая мокрые руки о джинсы. — Мне залили матрас… хотела его постирать.

— И кого же ты так достала? — в её голосе нет ни удивления, ни осуждения. Только констатация факта, будто это в порядке вещей.

— Не важно, — отрезаю я.

— Злость — ужасное чувство, — продолжает она, словно и не ждёт ответа. — Разъедает душу хуже кислоты.

— Согласна, — киваю, и тут она подходит ближе, заглядывает в таз с вещами.

Морщит нос.

— Понятно. Матрасом не обошлись? Да ты и сама вся грязная.

Я опускаю глаза. На джинсах пятна, на рукавах разводы от брызг, волосы сбились в пряди, которые уже начинают пахнуть так же, как этот злополучный матрас.

— Ладно, — вздыхает она, — раздевайся. Я тебе вещи дам, всё постираю.

— Там вряд ли что-то можно спасти, — пробую возразить.

Она смеётся. Смеётся как-то неожиданно тепло — и только теперь я замечаю, что у неё очень красивая улыбка, хоть и без одного зуба сбоку.

— Девочка, я прачка с двадцатилетним стажем. Ты сейчас буквально бросаешь мне вызов.

— А чего вы зуб не вставите? Это же… некрасиво, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю прикусить язык.

Она тут же прищуривается.

— Вот это ты зря, — говорит, но без злости. — Порой лучше промолчать. Мать не учила?

— Учила, — признаю я. — Но ведь это правда.

— Так. Рот закрой и марш в душ.

— Просто у меня есть отличный стоматолог, — продолжаю я, хотя понимаю, что нарываюсь.

— Заткнись! — рявкает она, и её голос гремит так, что эхо откатывается по кафелю.

Она дёргает штору, включает воду, и на меня обрушивается горячий поток. Он стекает по коже, смывает грязь, запах, усталость. А вместе с ними — часть напряжения этого дня. И я стою, закрыв глаза, позволяя этой воде хоть на минуту сделать вид, что я дома.

Весь вечер я провожу у Жени — так зовут нашу прачку. Её имя мне сразу запомнилось, потому что оно не вязалось с образом: я ожидала услышать что-то вроде «Тамара Сергеевна» или «Маргарита Павловна», а не простое, тёплое «Женя».

Она трудится здесь одна — на весь огромный, шумный, выматывающий детский дом. Стирает, гладит, чинит — и всё это в тёплой, пропитанной паром и запахом мыла прачечной, где бельё сушится на верёвках, а старый утюг глухо вздыхает, когда им проводят по ткани.

Иногда к ней присылают помощников — детей, которые провинились. Сегодня это были третьеклассники: маленькие, ещё пухлые в щеках, с круглым взглядом, в котором пока нет ни злобы, ни усталости. Они смеялись, спорили, кто быстрее выжмет полотенце, и мне казалось, что они ещё не понимают, куда попали.

Потом пришли шестиклассники. У них уже было что-то настороженное в глазах. Пограничное состояние: в чудеса они уже не верят, но всё ещё надеются на что-то лучшее. Надежда сидела в них, как последний огонёк в лампе, который вот-вот может погаснуть.

А вот старшие… десятиклассники и выше — это уже другая порода. Озлобленные, с прищуром, с вечно готовой к удару спиной. Люди, которые не просто могут — они готовы напасть в любую секунду. Даже без причины. Даже ради развлечения.

— А как зовут… — начинаю я, кивнув в сторону, куда недавно скрылся высокий парень, помогший мне с матрасом.

— Это Мот, — отвечает Женя, и в её голосе нет ни осуждения, ни восхищения. Просто факт. — Матвей Резник.

Я проговариваю его имя про себя, пробуя на вкус. Оно ложится тяжело, как камешек на ладонь.

— Жень, а почему они… такие? — спрашиваю я, наблюдая, как она ловко развешивает бельё. — Неужели они настолько не верят в себя?

Женя усмехается, но без веселья:

— Верят. Но не в себя. Верят в других. В то, что кто-то приведёт их туда, где они нужны. Обычно это «кто-то» из криминала. Они уверены: либо туда, либо нищенское существование. Другого им жизнь не показала.

Её слова ложатся на меня тяжёлым грузом. Я молчу, разглядывая свои вещи, развешенные на верёвке. Вода ещё капает с рукавов и подолов. Запах мыла вплетается в тёплый воздух.

— Ну, они-то понятно… — Женя откидывает мокрую прядь с лица. — А ты-то что тут забыла? Я слышала, твои родители живы.

— Живы, — отвечаю я, садясь на скамейку у стены. Дерево холодное, сквозь ткань брюк пробивается вечерний холод. — Мама бросила меня, а папа… Папа тоже бросил.

— Ну, не просто же так? — её голос становится мягче, но в нём всё равно есть стержень.

— Не просто, конечно, — я провожу пальцем по шероховатой доске. — Я хочу пойти учиться после школы. А отец требует, чтобы я вышла замуж. Как будто мы живём в каком-то средневековье.

Слова звучат горько. И в этот момент я понимаю — здесь, в этой прачечной, среди пара и верёвок с бельём, мне впервые за долгое время захотелось, чтобы кто-то просто сказал: «Ты права».