Слеза Ангела

Глава 6.1

— Ну а чего ты замуж не хочешь? — Женя задаёт этот вопрос так, будто спрашивает, почему я чай без сахара пью. — Ты из этих, что ли?

— Нет, — отвечаю быстро, чуть даже обиженно. — Я хочу семью… наверное. Но потом. Когда-нибудь. И точно не с сыном Салиева.

Женя приподнимает бровь, продолжая аккуратно проглаживать какую-то старую наволочку.

— А что с ним не так?

Я сглатываю, чувствую, как в груди что-то сжимается. Наклоняюсь ближе, почти шёпотом:

— Он в клинике лежал. Лечился от зависимости. У него и сестра такая же. Недавно человека сбила на машине. А отец… отец в криминале завязан. Мой, конечно, тоже, но хотя бы не так открыто. И я точно не хочу становиться частью той семьи. Лучше одна. Как-нибудь.

Слова даются тяжело, как будто я вытаскиваю их из глубины, где лучше бы всё оставалось.

— А мать твоя где? — спрашивает Женя, не поднимая глаз от работы. Голос у неё ровный, но я чувствую в нём осторожность.

— Она… — на секунду перехватывает дыхание. — Она бросила меня. От отца сбежала и… исчезла.

Женя кивает, будто всё встало на свои места.

— Ну ясно. — Она откладывает утюг и берёт другую вещь. — Ты давай не халявь, гладь лучше. Раз уж принцессой быть не хочешь, придётся тебе крестьянкой заделаться.

— Это лучше, чем потом искать место, где спрятаться, — отвечаю я, беря в руки мокрую блузку. Пар от утюга щекочет лицо, ткань тёплая и податливая. В этой работе есть что-то странно успокаивающее — ровные движения, запах чистоты.

Женя усмехается:

— Так оно везде прятаться придётся, если девахи зуб на тебя наточили.

Мы обе молчим какое-то время. Слышно только шипение пара и равномерный стук капель из сушащегося белья в таз. Мне даже начинает казаться, что здесь, в этой маленькой прачечной, пар от утюга и запах мыла создают отдельный мир, где можно на время забыть обо всех острых зубах, направленных в мою сторону.

Ночевать я остаюсь у Жени. Она приносит одеяло, тёплое и мягкое, с запахом свежей стирки. Накрывает меня, поправляя уголок, как будто я маленькая, и тихо говорит:

— Спи.

Закрывает за собой дверь и уходит.
В тишине я ещё долго смотрю на свет от маленькой лампы в углу, и впервые за всё это время чувствую, что здесь, пусть на одну ночь, я в безопасности.

Ночью я долго не могу уснуть. Лежу на узкой кровати в Жениной маленькой комнатке, уткнувшись взглядом в потолок, и память сама вытаскивает на поверхность последний разговор с отцом.

Его лицо тогда было красным — не просто от злости, а от бешенства, когда жилы на висках начинают пульсировать, а глаза — почти чёрные. Я помню, как он кричал, и каждое слово било в меня, как плеть: «Неблагодарная дрянь!» Голос срывался, но он не останавливался, а потом… ударил. Так, что в ушах зазвенело, и на секунду я потеряла ориентацию в пространстве.

Я всё равно отказалась. Я знала, что он не простит, и всё равно сказала своё «нет». И тогда он просто распахнул дверь и вышвырнул меня вон. На улицу. В холод, где дыхание мгновенно превращалось в пар, а пальцы немели в считанные секунды.

Сейчас тепло. И, может быть, именно поэтому я такая… позитивная? Здесь, в этих облупленных стенах, среди чужих голосов и грязных коридоров, мне хотя бы не страшно ответить на удар. Здесь нет того всепоглощающего ужаса, который всегда сопровождал разговор с ним. Ведь если кто-то тронет папу — он обычно не выживает.