Слезы ангела

Арина.

Дождь хлестал по лицу ледяными иглами, растворяя в потоках воды последние следы тепла. Я стояла посреди спящей улицы — одинокая, мокрая до костей, с обнажённой перед ночным городом душой. Фонари отсвечивали в лужах жёлтыми бликами, словно чужие глаза, наблюдающие за моим падением. Ливень заглушал всё: стук сердца, хриплое дыхание, внутренний крик. Было странно и горько-сладостно — будто сама вселенная наконец позволила мне исчезнуть, стать частью этой темноты, этой безжалостной стихии.

Из дома я вырвалась, как из клетки. Дверь захлопнулась за спиной оглушительным эхом, перекрыв на мгновение материнский голос, всё ещё звучавший в ушах:
— Арин, давай уже захомутай парня побогаче. Что ж ты в своем универе не нашла сынка какого-нибудь депутата?
Она стояла на пороге кухни в засаленном халате, с синевой под глазами — жалкая, опустошённая, чужая. И я, чувствуя, как щёки пылают от стыда и бессильной злости, попыталась вставить слово:
— Мне не нужны чьи-то сынки, я хочу…
Но её перебил резкий, сиплый шёпот, от которого похолодела спина:
— Никому не важно, что ты хочешь. Если раздвигать ноги, то с умом.
Больше я не слышала ничего. Только звон в ушах и тяжёлый стук собственного сердца.

Парк встретил меня запахом мокрой листвы и сырой земли. Здесь когда-то было наше место — папино, мамино, моё. Здесь он, смеясь, качал меня на качелях, а она, улыбаясь, поправляла мой растрёпанный бант. Теперь от того счастья остались лишь осколки воспоминаний, острые, как стекло. Отец сгорел за три месяца — яркий, сильный мужчина, превратившийся в бледную тень под больничными простынями. Я стояла у его гроба и не верила, что это конец. Мама после этого закрылась в себе, как в скорлупе. Каждый приезд домой из универа открывал новую трещину в её взгляде, новую пустоту в наших комнатах.

Училась я на экономиста. Цифры, графики, формулы — идеальный побег от реальности. В университете у меня были поклонники, но их взгляды скользили по поверхности, не задевая того, что пряталось глубоко внутри. Мои рыжие волосы, длинные и яркие, привлекали внимание, словно сигнальный огонь, но за этим пламенем скрывалась лишь холодная пустота. Подруга Катька постоянно пыталась свести меня с кем-то из потока, но я оставалась равнодушной. В душе зияла дыра, которую не мог заполнить никто. Хотелось глубины, защиты, той самой, что бывает только у родного отца. Слёзы снова подступали к глазам, но я глотала их, привычно сжимая кулаки.

Резкий скрежет тормозов разрезал тишину. Я обернулась, и в глаза ударил ослепительный, белый свет. Мир перевернулся, поплыл, растворился в густой, вязкой темноте.

Вы когда-нибудь чувствовали, как сознание медленно всплывает из небытия? Тело не слушается, будто оно чужое, тяжёлое, налитое свинцом. Даже чувство страха притупилось, уступив место странному, почти болезненному покою. Не нужно было никуда спешить, ничего решать — только тишина и пустота. Роскошь полного забвения.

Сквозь пелену в ушах пробивались голоса — отрывистые, напряжённые.
— …я даже не видел! — мужской, молодой, с хрипотцой от волнения.
— А нужно смотреть… Что сказать отцу? — ответил другой, старше, жёстче.
— Не нужно… я сам… мы решим.
Я попыталась открыть глаза, но веки были неподъёмными, будто прижатыми невидимой рукой. Тёмная волна накрыла снова, унося в пучину кошмара, который возвращался ко мне каждый месяц, неумолимый, как прилив.

И снова я вижу это со стороны, как в дурном кино. Поздний вечер, тропинка к общежитию, живая изгородь из хмеля и глухая стена заброшки. Я бегу, почти не видя дороги, думая только о чашке чая с Катькой, о тепле, о простых вещах. И вдруг — тишина. Густая, звенящая. Что-то касается моей руки. Холодное, цепкое. Я дёргаюсь, сердце замирает. О Боже, нет, только не снова!

Я проснулась от собственного крика, срывающегося с губ хриплым эхом. Ладони были мокрыми от пота, во рту стояла сухость и вкус страха. На секунду сознание зависло, пытаясь осознать, где я.
Палата. Большая, белая, почти стерильная. Лунный свет падал из огромного окна, серебря край кровати и тумбочку, на которой стоял огромный букет цветов. Гортензии. Роскошные, холодные, чужие. Я метнула взгляд на датчики сердцебиения, на капельницу, на свою руку в тонкой сорочке. Частная палата. Это понимал бы даже ребёнок. Но что я здесь делаю?
Слабость валила с ног, мир плыл перед глазами. Я откинула одеяло — ноги были в синяках и ссадинах. На полу, опираясь на стену, я подошла к шкафу. Чёрный пакет, внутри — моя одежда. Джинсы, толстовка. Всё в тёмных, бурых разводах. В кармане — три сотки, тоже испачканные. Телефона нигде не было.
За окном начало светать. Я спешно, дрожащими руками, натянула свою грязную одежду, не в силах больше оставаться в этой белой, пахнущей лекарствами клетке. С рассветом пятна на ткани проступили чётче. Кровь. Тёмная, почти чёрная. Меня пронзила мелкая дрожь, мурашки побежали по спине.
Нужно убираться отсюда.

На остановке на меня косились. Мой вид был пугающим: грязные рыжие волосы, синяки под глазами, одежда в засохших пятнах. Из больницы я выскользнула, как тень, и когда сзади окликнула медсестра, я побежала, не оглядываясь, подчиняясь единственному инстинкту — бежать. Дом. Надо добраться до дома.

Подъезд встретил меня толпой. Сердце упало, забилось где-то в горле. Я взлетела на пятый этаж, не чувствуя ног. Возле нашей квартиры — полиция, соседи, и тётя Клава, вся в слезах. Её опухшее лицо было ответом на все мои немые вопросы.
— Арина, Ариша!!! — она протянула ко мне руки, но я проскочила мимо, в квартиру, полную чужих людей в форме.

На полу лежала мама. Последний родной человек. Её лицо было пустым, без боли, без страха — будто она наконец нашла покой, которого не было при жизни. Солнце пробивалось сквозь тюль, играя пылинками в воздухе, а я сидела на том самом месте, где когда-то мы все мечтали об отпуске, и не знала, что будет дальше. Мир перестал существовать.