Слёзы Аурелианы

Первый день

Утро встретило меня колючей прохладой и вязким, почти осязаемым туманом, который лениво перетекал по внутреннему двору Академии. Казалось, сама земля тяжело дышала, выдыхая серые сонные облака, скрывающие очертания реальности. Каменные плиты под ногами блестели от росы, коварно скользя, а шпили башен факультетов, вонзающиеся в небо, бесследно растворялись в молочной дымке, оставляя ощущение, что я нахожусь на краю обитаемого мира.

На мне была новая форма факультета стихий. Ее глубокий синий цвет, напоминающий грозовое небо, контрастировал с холодным блеском серебряной отделки. На груди, прямо над сердцем, красовалась эмблема — переплетающиеся крылья, символ власти над первоосновами мира. Ткань была плотной, безупречно скроенной и дорогой; я физически ощущала ее вес. Но давило не сукно — на плечи лег невидимый груз ответственности, ожиданий и сотен чужих взглядов, которые мне еще только предстояло вынести.

***

Столовая встретила меня оглушительным пространством. Это был не просто зал, а настоящий собор еды с невероятно высокими сводами, которые терялись в полумраке. Огромные стрельчатые окна впускали внутрь утреннее солнце, и его свет падал на пол широкими, пыльными золотыми полосами, разрезая полумрак. Длинные ряды столов уходили вдаль, казалось, до самой бесконечности, создавая четкую, пугающую геометрию.

Воздух был густым и тяжелым от аппетитных ароматов: здесь смешались запахи только что испеченного хлеба с хрустящей корочкой, шипящего на огне мяса и терпких кухонных трав. Сладкие нотки ягодной выпечки и горьковатый пар свежего чая окутывали уютным коконом, который, впрочем, не мог меня согреть.

Но стоило мне переступить порог и сделать лишь один шаг по гулкому камню, как произошло нечто пугающее. Гул сотен голосов, звон приборов и смех оборвались в одно мгновение. Тишина накрыла зал вакуумом, словно кто-то невидимый резко оборвал звенящую струну.

В ту же секунду я кожей ощутила физический вес десятков, сотен взглядов. Они впивались в меня, как невидимые иглы. Я чувствовала их холодную оценку, жадное любопытство и ядовитое пренебрежение. Кто-то смотрел сверху вниз, с откровенной неприязнью, а кто-то — с тем особенным, острым блеском в глазах, какой бывает только у глубоко затаенной зависти.

Мой взгляд метался по залу, пока не зацепился за стол адептов бытовой магии. Их неброские мантии теплых бежевых и древесных оттенков казались островком спокойствия. На их лицах не было того хищного высокомерия, которое я видела у других, и в груди забрезжила робкая надежда: возможно, здесь меня примут? Возможно, им всё равно, какая на мне форма?

Я направилась к ним, стараясь, чтобы мои шаги звучали уверенно. Но едва я потянулась к краю свободной скамьи, как воздух вокруг словно заледенел. Одна из девушек, не удостоив меня даже мимолетным взглядом и продолжая лениво помешивать кашу, произнесла с такой ядовитой, вкрадчивой мягкостью, что у меня по спине пробежал холодок:

— Интересно, во сколько золотых обошлось это место?

Её слова были тихими, но в наступившей тишине они прозвучали подобно грому.

— Или перед кем нужно было так изящно прогнуться, чтобы пролезть туда, куда простым смертным путь заказан? — подхватил парень напротив. Он откинулся на спинку скамьи, кривя губы в надменной, издевательской усмешке. В его глазах читалось торжество — он видел, как его слова достигли цели.

Эти фразы хлестнули меня по лицу сильнее, чем реальная пощёчина. Обида жгучей волной подкатила к сердцу, а к щекам прилил предательский, лихорадочный жар. Горло сдавило спазмом, и на секунду мне захотелось выкрикнуть им всё, что я о них думаю, защититься, оправдаться… Но я лишь сильнее сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Я не доставила им удовольствия увидеть мои слезы или услышать мой сорвавшийся голос. Не проронив ни звука, я резко развернулась. Чеканя шаг и глядя прямо перед собой, я прошла мимо рядов замерших студентов к самому дальнему столу в углу зала. Там, в тени и одиночестве, было пусто. И в этой пустоте мне сейчас было гораздо уютнее, чем среди людей.

***

Завтрак превратился в изощренную пытку тишиной. Но это не было то благословенное спокойствие, что приносит отдых — нет, эта тишина была вязкой и тяжелой, как засахаренный мед. Она липла к коже, забивалась в легкие, мешая дышать.

Я ела быстро, почти не чувствуя вкуса изысканных блюд; еда казалась безвкусным картоном. Каждое мое движение — звон ложки о край тарелки или тихий шорох ткани — казалось громом в этом вакууме. Я кожей чувствовала, как десятки глаз сканируют меня: одни — украдкой, из-под прикрытых век, другие — с нескрываемой, обнаженной неприязнью.

Я старательно изучала древесный узор на столе, но ощущение чужого присутствия не покидало. Эти взгляды были почти осязаемыми: холодные и колющие, словно ледяная крошка за шиворотом; лениво-насмешливые, раздевающие до души; и те, что жгли ядовитой завистью, оставляя на сердце невидимые ожоги.

Когда я вышла облегчение длилось всего пару секунд. В дверях я столкнулась с девушкой. Ее осанка была безупречной — так держат спину те, кто с пеленок приучен смотреть на мир с высоты родовых замков. Дорогая мантия из тончайшей шерсти была украшена искусной вышивкой, которая поблескивала при каждом движении, а волосы, собранные в сложную, монументальную прическу, удерживали драгоценные заколки. От нее исходил густой, дурманящий аромат — жасмин, смешанный с горькой цедрой апельсина. Этот запах был красивым, но удушливым.

Ее взгляд скользнул по мне сверху вниз — медленно, с откровенным презрением. Так смотрят на грязное пятно, посмевшее осквернить идеально выбеленный пол.

— Смотри, куда прешься, — процедила она сквозь зубы.

Проходя мимо, она намеренно и жестко толкнула меня плечом. Удар выбил почву у меня из-под ног, заставив пошатнуться. Из ее чашки выплеснулась капля горячего кофе. Я с ужасом наблюдала, как темное, неопрятное пятно расплывается по моей девственно чистой синей мантии, словно клеймо позора.