Слёзы Аурелианы

Тонкая грань

С того дня будто что‑то изменилось.

Магистр Рэйвхарт, который прежде, казалось, находил особое удовольствие в том, чтобы цепляться к каждой моей ошибке, вдруг стал… сдержаннее. Его холодный, пронизывающий взгляд по‑прежнему умел пробирать до костей, но в нём исчезла та язвительная искра, что раньше сопровождала каждое замечание. Он больше не обрывал меня на полуслове, не заставлял по десять раз подряд повторять одно и то же заклинание, пока руки не начинали дрожать от усталости. И, что удивительнее всего, его занятия начали мне нравиться.

Свободное время, если оно выпадало, я проводила с Катариной. Иногда мы просто сидели у камина в гостиной, и пламя, отражаясь в её янтарных глазах, делало их похожими на расплавленное золото. Мы говорили о прошедшем дне, о преподавателях, о странных слухах, что ходили по Академии. Иногда она делилась историями из своего детства — короткими, обрывочными, но в них всегда чувствовалась гордость и сила.

В другие дни мы гуляли по внутренним дворам Академии. Там всегда пахло камнем, нагретым солнцем, свежим дождём и чем‑то пряным, доносящимся из алхимических лабораторий. Ветер шевелил флаги с гербами факультетов, а где‑то вдалеке слышался звон тренировочных клинков или глухие удары магических тренировок.

Катарина всё ещё оставалась загадкой. Гордая, резкая, с острым языком, она могла одним словом поставить на место любого, кто пытался задеть её или меня. Но в редкие моменты, когда мы оставались наедине, в ней проявлялась удивительная мягкость — в тоне голоса, в едва заметной улыбке, в том, как она могла молча протянуть кружку горячего чая, если видела, что я устала.

Иногда я ловила себя на мысли, что рядом с ней чувствую себя… в безопасности. И это было странно, ведь Катарина сама была похожа на бурю — сильную, непредсказуемую, но почему‑то ту, в которой я могла укрыться.

***

Но было одно «но».

Принц Дариэль эль Сарвэйр.

С того самого спаринга он, похоже, записал меня в личные враги. И я никак не могла понять — за что. Мы почти не пересекались, но каждый раз, когда наши пути всё же сходились, он находил способ уколоть. Не громко, не так, чтобы это услышали все, — а тихо, мимоходом, но так, что слова оставляли после себя неприятный осадок, как горечь на языке.

— Осторожнее, человечка, — мог бросить он, проходя мимо, даже не замедлив шага. — А то вдруг снова упадёшь в обморок, и придётся звать целителей.

Или, заметив меня в библиотеке, когда я сидела за столом с раскрытым фолиантом:

— О, ты читаешь? — в его голосе скользила лениво‑насмешливая интонация. — Надеюсь, там картинки, а то вдруг устанешь от букв.

Иногда он просто останавливался на мгновение, чтобы бросить на меня взгляд — долгий, холодный, как зимний ветер, и такой же отталкивающий. В этих глазах не было ни капли любопытства, только презрение, будто я была случайно забредшей в его мир посторонней, которую он терпит лишь потому, что таковы правила.

Его усмешка — лёгкая, почти неуловимая, но от неё внутри всё сжималось. Она была не радостной и не дружелюбной, а той, что бросают перед ударом, зная, что попадут в цель.

Я пыталась понять, что я ему сделала. Перебирала в памяти каждое наше столкновение, каждое слово, каждый взгляд. Но ответа не находилось. И от этого становилось только хуже — ведь ненависть, причина которой тебе неизвестна, пугает сильнее всего.

Иногда мне казалось, что он просто ждёт момента, чтобы снова выставить меня в невыгодном свете. И я ловила себя на том, что, заметив его в коридоре, невольно выпрямляю спину, сжимаю губы и готовлюсь к очередной колкости.

***

Мы сидели с Катариной в гостиной. За окнами уже сгущались сумерки, и мягкий свет камина заливал комнату золотистыми бликами. Пламя лениво облизывало поленья, потрескивая, а тени на стенах то вытягивались, то сжимались, будто дышали вместе с нами. Катарина листала какую‑то книгу, устроившись в кресле у окна, а я, сидя напротив, всё никак не могла выбросить из головы очередную колкость Дариэля, брошенную сегодня в коридоре.

— Катарина… — начала я, и она подняла на меня взгляд, чуть прищурившись, как будто заранее готовилась услышать что‑то странное. — Почему он так ко мне относится? Принц. Дариэль. Что я ему сделала?

Она медленно закрыла книгу, положила её на подлокотник и, склонив голову, посмотрела на меня так, будто не верила, что я всерьёз задаю этот вопрос.

— Ты что, не знаешь? — в её голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с лёгкой насмешкой. — Люди убили его сестру. Принцессу Аурелиану. С тех пор он их всех ненавидит.

Я замерла. Имя, которое она произнесла, будто ударило в грудь. Аурелиана. Оно прозвучало в моей голове, как отголосок далёкого колокола — чисто, звонко, но с какой‑то странной, почти физической болью.

Катарина чуть подалась вперёд, её голос стал тише, но в нём появилась особая серьёзность:

— Он её очень любил. Не просто как брат — она была для него всем. Светом, семьёй, опорой. Они были неразлучны. И когда её не стало… — она на мгновение замолчала, будто подбирая слова, — он изменился. Сломался.

Я молчала, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть.

— И ещё, — продолжила она, — он друг моего брата. Они вместе учились, тренировались, прошли через многое. Мой брат кстати скоро вернётся в Академию… и от него я знаю, что Дариэль до сих пор не смог пережить её потерю.

Я отвела взгляд, глядя на пляшущие языки пламени.

— Я… что‑то слышала, — произнесла я медленно, подбирая слова. — Но… не знала подробностей.

Катарина смотрела на меня пристально, будто пыталась понять, что именно я сейчас чувствую. Но я сама не могла этого объяснить. Всё, что я знала — имя мёртвой принцессы отзывалось во мне странным, болезненным эхом, и это пугало меня больше, чем ненависть Дариэля.

***

Ночь опустилась на Академию тихо, почти незаметно. За окнами тянулись густые облака, скрывая луну, и комната погрузилась в мягкий полумрак. Я долго ворочалась, не в силах уснуть.