Слёзы Аурелианы

На грани

Дорога обратно в Академию была долгой и изнуряющей. Я не помню, сколько раз хотелось просто опуститься на обочину, закрыть глаза и позволить снегу укрыть меня, чтобы больше никуда не идти. Несколько дней пути растянулись в вечность, и каждый шаг отдавался в теле тупой болью. У меня не было сил, не было даже чёткой цели — только одно упрямое желание уйти как можно дальше от королевства Лиама, от его стен, от его голоса, от всего, что напоминало о нём.

Я добралась лишь благодаря добрым людям, встречавшимся на пути. Кто‑то протянул тёплый, ещё пахнущий печью хлеб, кто‑то уступил место у потрескивающего очага, где тепло медленно возвращалось в онемевшие пальцы, кто‑то просто указал дорогу, не задавая вопросов. Их забота была тихой, ненавязчивой, и, возможно, именно это спасло меня от окончательного падения в пустоту.

Когда, наконец, за снежной дымкой показались знакомые башни Академии, я не почувствовала радости. Вместо этого в груди разлилась странная тяжесть, как будто я несла с собой груз, который не смогу оставить за воротами.

Я вошла в главный холл. Высокие своды глухо отзывались на шаги, а воздух пах воском и старой бумагой. К счастью, было воскресенье, и адептов почти не было — лишь редкие фигуры мелькали в коридорах, их голоса тонули в гулкой тишине. Никто не обратил на меня особого внимания, и я была благодарна за это — я не была готова к чужим взглядам.

Поднявшись по лестнице, я дошла до своей комнаты. Дверь поддалась легко, и внутри было тихо — соседки не было. Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и, наконец, позволила себе выдохнуть.

Слёзы пришли внезапно, как будто всё это время стояли за порогом, дожидаясь, когда я останусь одна. Горькие, обжигающие, они катились по щекам, оставляя солёные дорожки на коже. Я стояла, не в силах сделать ни шага, и казалось, что с каждым вдохом внутри становится всё пустее.

Всё вокруг напоминало о нём. О том, как мы смеялись, сидя в гостиной у камина, когда пламя отражалось в его глазах. О том, как он обнимал меня, и мир переставал быть страшным. О том, как его взгляд согревал сильнее любого огня.

Теперь эти воспоминания жгли. Каждая деталь комнаты — книга на столе, плед на кресле, даже тень от шторы на стене — казалась осколком прошлого, который больно впивался в сердце.

Я сползла вниз по двери, обхватила колени руками и позволила себе плакать так, как не плакала даже в темнице. Плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, а в груди рвалось что‑то острое, не давая вдохнуть. Здесь, в тишине своей комнаты, я могла быть слабой. Могла позволить себе рухнуть, зная, что никто не увидит, как я собираю себя по кусочкам.

***

Вечером, когда коридоры Академии уже погрузились в мягкий полумрак, я вышла из комнаты. Шаги глухо отдавались в каменном полу, и этот звук казался слишком громким в тишине, где даже шёпот мог бы прозвучать как крик. Общая гостиная встретила меня тихим потрескиванием камина. Огонь лениво облизывал поленья, отбрасывая на стены тёплые, колышущиеся отблески, которые то вытягивались в длинные тени, то сжимались, словно дышали. В воздухе витал терпкий запах старых книг и сухих трав, которыми всегда окуривали помещение, — этот аромат был для меня запахом дома, но сегодня он казался чужим.

Я сделала пару шагов внутрь — и замерла. У окна, в кресле, сидела Катарина. Она держала в руках кружку с чаем, но не пила — просто смотрела в темноту за стеклом, где снег медленно кружился в свете фонаря.

Свет от камина падал на её лицо, выхватывая из полумрака резкие линии скул. Оно стало другим. Взрослее. Жёстче. В её глазах не было прежнего мягкого блеска — только усталость и что‑то похожее на разочарование, которое режет тише, но больнее, чем гнев.

Я хотела уйти, но она уже заметила меня. Наши взгляды встретились, и в этот миг в груди что‑то болезненно сжалось, как будто сердце попыталось спрятаться.

— Катарина… — я сделала шаг к ней, но слова застряли в горле, зацепившись за ком, который поднимался всё выше.

Она поставила кружку на подлокотник кресла и медленно поднялась.

— Я думала, что знаю тебя, Эли, — её голос был тихим, но в нём звенела обида, как тонкая трещина в стекле. — Думала, что могу доверять.

— Ты можешь… — я попыталась, но она перебила:

— Нет. Не могу.

Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри поднимается волна бессилия, тяжёлая и холодная, как вода, затягивающая в глубину.

— Я ничего не делала, — выдохнула я, и голос дрогнул, предательски выдавая всё, что я пыталась скрыть.

Катарина горько усмехнулась, но в этой усмешке не было злости — только усталость, как у человека, который слишком долго держал в руках что‑то тяжёлое и наконец решил отпустить. Она прошла мимо меня, и её лёгкий запах лаванды коснулся моего лица, как призрак прежних времён, когда мы смеялись вместе и делились секретами под шёпот камина.

— Это меня больше не касается, — бросила она, уже на пороге, не оборачиваясь.

Я осталась стоять посреди гостиной, слушая, как её шаги удаляются по коридору, становясь всё тише, пока не растворились в гулкой тишине Академии. Огонь в камине потрескивал, но его тепло не доходило до меня. Всё вокруг казалось чужим, и даже тени на стенах, колышущиеся в такт пламени, напоминали о том, что я здесь теперь одна.

***

Следующая неделя пролетела незаметно, но не потому, что была лёгкой. Скорее, дни тянулись вязкой, бесцветной лентой, где утро и вечер отличались только оттенком серого за окном. Солнце, если и появлялось, казалось бледным и холодным, как будто и оно устало.

Я почти всё время проводила в своей комнате. Четыре стены стали и убежищем, и тюрьмой. Я выходила только на занятия и обратно, избегая лишних встреч, словно любое слово или взгляд могли ранить.

Лиама и Дариэля я не встречала. Может, это и к лучшему. Я даже не знала, вернулись ли они в Академию, и не была уверена, хочу ли знать. Мысли о нём приходили сами, как тень, которая всегда рядом, даже если ты отворачиваешься от света.