Слёзы Аурелианы

Лёд в глазах

Лиам вернулся в Академию только в начале весны. Я узнала об этом не из разговоров, не из слухов — просто… увидела его.

Это было в столовой. Я вошла, и в тот момент, когда подняла глаза, он уже был там. Стоял у длинного стола, неторопливо выбирал что‑то из блюд, а солнечный свет из высоких окон падал на его волосы, делая их чуть светлее, почти золотыми. В этот миг всё вокруг будто замерло: гул голосов стал глухим, шаги — вязкими и тяжёлыми, а воздух — плотным, как перед грозой.

Он обернулся. Наши взгляды встретились. И в ту же секунду я поняла — для него я пустое место. Ни удивления, ни боли, ни даже злости. Только холодная, ровная пустота, как будто мы никогда не смеялись вместе, не держались за руки, не делились тайнами. Как будто я была всего лишь случайной прохожей, которую он видел впервые.

В плече, там, где была метка, что‑то болезненно дёрнуло. Сначала лёгкое покалывание, потом ноющая, тянущая боль, разлившаяся по всей руке, будто кто‑то сжал её изнутри ледяной ладонью. Я сжала зубы, чтобы не выдать себя, и опустила взгляд, опасаясь, что слёзы предательски выступят на глазах.

Я прошла мимо, стараясь не смотреть в его сторону, но слова, донёсшиеся от соседнего стола, ударили сильнее, чем его взгляд.

— О‑о‑о, так они расстались? — шёпот, полный любопытства, но лишённый даже намёка на сочувствие.

— Разве они не были истинной парой? — ответила другая, и в её голосе сквозило недоумение, смешанное с тем особым удовольствием, которое люди испытывают, наблюдая чужую драму.

— Видимо, нет… — тихий смешок, как укол булавки.

— Или она просто не смогла удержать его.

Каждое слово было, как игла, вонзающаяся в кожу. Я почувствовала, как внутри всё сжимается, как сердце бьётся слишком быстро, а дыхание становится неровным. Хотелось бросить поднос, выбежать, спрятаться, исчезнуть. Но я заставила себя идти дальше, шаг за шагом, пока не добралась до самого дальнего угла, где можно было сесть спиной к залу, отгородившись хотя бы видом.

Я не ела. Просто сидела, глядя в одну точку, и слушала, как за спиной перешёптываются, как кто‑то тихо смеётся. Каждый шёпот, каждый взгляд в мою сторону был, как маленький укол, от которого становилось всё больнее. Казалось, даже стены впитывают эти слова, чтобы потом, в тишине, шепнуть их мне снова.

***

После занятий я осталась в аудитории дольше всех. Студенты один за другим покидали зал, их голоса постепенно стихали в коридоре, растворяясь в гулкой тишине. Я медленно складывала книги и тетради, будто каждая лишняя секунда могла дать мне смелости. Сердце колотилось так сильно, что я боялась — профессор услышит его стук сквозь этот вязкий, напряжённый воздух.

Когда последний ученик вышел, я глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух слегка обжигает горло, и подошла к его столу. Магистр Вэлхарт поднял на меня взгляд — внимательный, проницательный, но без осуждения. В этих глазах было что‑то, что всегда заставляло меня чувствовать себя маленькой… но не виноватой.

— Профессор… — голос дрогнул, и я замялась, не зная, с чего начать. — Со мной… что‑то не так.

Он чуть нахмурился, отложил перо, и лёгким, но уверенным жестом пригласил меня сесть.

— Расскажите, — тихо сказал он, и в этом спокойствии было больше поддержки, чем в любых заверениях.

Я села, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели. Сначала слова выходили медленно, сбивчиво, но потом они сами полились — о том, как меня обвинили, о ритуале, о боли, прожёгшей меня изнутри, и о том, что рана так и не зажила.

Магистр Вэлхарт слушал молча, но я видела, как его брови всё сильнее сдвигаются, а взгляд становится тяжелее, словно каждое моё слово ложилось на него дополнительным грузом. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула, задержав взгляд на моём лице, будто переваривал услышанное.

— Возможно, это… цена ритуала, — произнёс он медленно, подбирая каждое слово, как драгоценный камень. — Такие вещи не проходят бесследно.

Я опустила глаза, чувствуя, как в груди поднимается горькая волна.

— Я… я правда человек. Но я не… не обманывала.

Он наклонился вперёд, и в его взгляде было что‑то почти отеческое, тёплое и твёрдое одновременно.

— Эли… как только я вас увидел, я понял: кто угодно способен творить зло, но только не вы.

Эти слова ударили в самое сердце. Горло сжало, и я едва выдавила:

— Вы… вы мне верите?

— Верю, — твёрдо сказал он, и в этом слове не было ни тени сомнения. — И мне жаль, что вам пришлось через всё это пройти, милая.

Я отвела взгляд, чтобы он не увидел, как глаза наполняются слезами. Мы говорили долго. Я рассказала ему всё — о боли, о странных ощущениях, о том, что иногда кажется, будто метка всё ещё связана с кем‑то. Он слушал внимательно, не перебивая, только иногда задавал уточняющие вопросы. В каждом его слове было участие, а не холодное любопытство.

— Я попробую что‑то узнать, — наконец сказал он, вставая. — Возможно, есть способ облегчить боль… или понять, что именно с вами происходит. Но, до тех пор, Эли, будьте осторожны.

Я кивнула. И впервые за долгое время почувствовала, что груз на сердце стал чуть легче — просто потому, что кто‑то поверил мне. И это «кто‑то» был тем, чьё слово значило больше, чем я готова была признать вслух.