Слёзы Бытия код восстания

Глава 5

Говорят, Вертикаль была стройна. Но это ложь, придуманная теми, кто боится смотреть в Бездну.

В действительности мироздание никогда не знало порядка. Это была лишь колоссальная, неевклидова опухоль, разросшаяся в пустоте, — нагромождение реальностей, нанизанных на ось из черного, пульсирующего камня. Мы называли это домом, но для Ниих — тех, кто дремлет в межзвездном вакууме, — это был лишь кокон. Питательная среда для вызревания Хаоса.
Миллионы лет Вертикаль работала как гигантский сточный колодец. Каждая мелкая подлость, каждое предательство, совершенное «ради блага», каждая крупица жадности, которую мы стыдливо прятали за пазухой, не исчезали бесследно. Эти мириады человеческих грехов, похожих на липкую черную желчь, стекали вниз, слой за слоем. Мы верили, что Прошлое можно просто «сбросить» на нижние ярусы, но оно копилось там, спрессовываясь под тяжестью нашего общего лицемерия.
В какой-то миг чаша переполнилась. Творцу стало тошно от этого гноя всеобщего бытия, который мы заботливо копили веками. В великом приступе омерзения Он излил на нас Свой гнев, разбив кокон вдребезги.
Изнанка треснула, не выдержав этого давления, и выплеснула наружу невиданную тьму — ту самую концентрированную мерзость, которую мы считали похороненной. Теперь кокон разбит. Скорлупа миров осыпается серым, мертвым пеплом, забивая глотки еще живым.
Тот несмолкающий, вибрирующий звук, что заставляет дрожать саму кость, — это не гром и не каприз природы. Это звук последствий. Грохот разбитой чаши, который мы до сих пор слышим над головами как бесконечный, яростный рокот небес. Это эхо божественного отвращения, напоминающее, что мир не просто разрушен — он был отвергнут своим творцом как нечто безнадежно испорченное.
Мы маршируем под этот рокот, вдыхая пыль собственных грехов, и само небо над нами продолжает кричать о том, что чистоты больше нет. Остался только пепел и тишина, которую изредка разрывает гнев того, кто больше не хочет на нас смотреть.
Отряд вошел в зону ломаных теней. Здесь архитектура прошлого больше не напоминала жилье; это были колоссальные монолиты из мертвого камня и черного железа, наклоненные под неправильными углами. Они стояли так плотно, что свет сверху едва пробивался к земле, оставляя узкие коридоры, заваленные окаменевшим мусором.
Ребел шел первым. Броня двигалась бесшумно, лишь мерно вминая плотную серую массу под ногами. Шаг за шагом отряд углублялся в лабиринт, пока стены ближайшего строения не нависли над ними всей своей массой.
В десяти шагах от входа Ребел остановился.
Из глубокого сумрака, прямо из зияющей пустоты проема, уверенно вышла фигура. Она не таилась — она встала перед полосой света, намертво преграждая путь. Вслед за ней в тени проступил второй силуэт.
Это были люди. На вышедшем вперед был шлем и примитивный доспех: грубые пластины из тусклого сплава, подогнанные внахлест. Он замер, вскинув голову, и его голос, усиленный простым резонатором, ударил по тишине:
Человек, стоявший перед отрядом, медленно поднял руки к шлему. Раздалось короткое, резкое шипение — звук стравливаемого давления, за которым последовал тяжелый лязг размыкающихся магнитных замков. Он сорвал шлем с головы и, не глядя, отшвырнул его в сторону. Тяжелый металл с глухим ударом врезался в камни и откатился в густую серую пыль, оставив после себя лишь эхо в узком коридоре.
Лицо его осталось скрыто густой тенью — он не давал свету шанса, стоя в самом центре ломаных теней. Была видна лишь жесткая линия подбородка и плечи, которые не согнулись под весом прожитых в этом мраке лет.
С тихим, нарастающим гулом в его правой руке ожил электромеч. Широкое, массивное лезвие вспыхнуло бледно-голубым разрядом, мгновенно разрезая вечный туман. Незнакомец сделал короткий, резкий взмах, затем второй — воздух вокруг клинка затрещал, запахло жженой гарью. В этих движениях, в том, как он разминал кисти, чувствовалась пугающая точность. Это была не суета молодого бойца, а скупая грация того, кто убивал тысячи раз.
Он прочно переставил ноги, врастая в мертвую почву, и вскинул тяжелое лезвие перед собой. Его голос, теперь лишенный механического скрежета резонатора, прозвучал хрипло, но с такой неистовой, последней яростью, что рокот небес на мгновение показался тише:
— Ну же, твари... — выплюнул он в пустоту, обращаясь ко всем сразу: и к самой Бездне. — Я готов. Я не отдамся вам просто так.
Он замер, превратившись в монолит из ярости и гудящей стали, готовый принять свой последний бой здесь, среди руин собственного мира.
Незнакомец покрепче перехватил гудящую рукоять и, вскинув подбородок к грохочущим небесам, прохрипел в пустоту, срываясь на крик:
— Ну же! Я готов! Подходите, отродья! Слышите?! Я не дамся вам просто так!
Его голос сорвался на яростный хрип, а электромеч в руке описал в воздухе слепящую дугу, высекая искры из самой плотности черного воздуха. Он стоял один против всех — против отряда, против рушащегося неба и против тишины, которая вот-вот должна была взорваться.
Ребел поднял раскрытые ладони, показывая, что его пальцы далеки от рукоятей оружия, и сделал полшага вперед, оставаясь в полосе тусклого света.
— Как мне обращаться к тебе, воин? — его голос, усиленный внешними динамиками брони, прозвучал спокойно и веско, перекрывая гул клинка. — Мы не те, кого ты ждешь. Я пришел сюда не для того, чтобы биться с тобой.
Секунда тишины показалась бесконечной. Незнакомец замер. Гул его меча стал тише, а кончик лезвия, только что направленный в грудь Ребела, едва заметно дрогнул и опустился. Яростное напряжение в его плечах сменилось чем-то похожим на оцепенение.
Он подался вперед, вглядываясь в массивные силуэты отряда, словно только сейчас осознал, что перед ним стоят люди в броне, а не порождения Бездны. В его голосе, когда он заговорил снова, ярость вытеснило искреннее, надломленное удивление:
— Не биться?.. — он запнулся, и его взгляд заметался по их снаряжению. — Тогда кто вы такие? И что вам нужно здесь, в чреве покойника? Что вы ищете там, где остался только гной и пепел?
Ребел медленно двинулся вперед. Один его жест — поднятая ладонь, обращенная к отряду, — заставил бойцов замереть на месте. Он шел спокойно, размеренно, не выказывая ни тени агрессии, но и не сбавляя шага, пока между ним и гудящим клинком незнакомца не осталось всего несколько метров.
— Мое имя — Ребел, — произнес он, и его голос в этой мертвой тишине звучал странно буднично. — Мы просто путники.
Он сделал еще шаг, и отблески электрических разрядов меча заплясали на его нагрудной пластине. Ребел на мгновение замолчал, глядя прямо в тень, скрывавшую глаза воина, а затем добавил с тяжелой, горькой усмешкой:
— Но мы — точно не те, кого ты ждал, чтобы сразиться. Те, другие, не стали бы называть своих имен. Они бы не спрашивали твоего. Они бы просто превратили тебя в часть этого пепла, даже не замедляя шага.
Незнакомец не опустил меч, но клинок в его руке перестал дрожать. Удивление на его лице, наполовину скрытом сумраком, стало еще отчетливей. Он перевел взгляд с Ребела на застывший позади отряд, словно пытаясь осознать саму возможность того, что в этом мире еще остались те, кто готов к диалогу.
— Путники... — эхом отозвался он, и в этом слове прозвучало недоверие. — В этом месте не бывает путников. Здесь только те, кто бежит, и те, кто пожирает.
Он чуть ослабил хватку на рукояти, и гул меча перешел в низкое, вибрирующее рычание.
— Если ты не отродье Бездны, Ребел, то ты либо безумец, либо святой. И я не знаю, что из этого хуже здесь, под этим небом.
Старик медленно нажал на клавишу размыкателя. Электрический гул, заполнявший пространство, мгновенно стих, оставив после себя лишь едкий запах. Он сделал тяжелый, шаркающий шаг вперед, выходя из густой тени в узкую полосу серого света, пробивавшегося сверху.
Свет безжалостно обнажил его лицо. Это был глубокий старик, чья кожа напоминала потрескавшуюся от засухи землю. Ему можно было дать лет восемьдесят, но, несмотря на возраст, стоял он крепко, не позволяя усталости согнуть позвоночник. Редкие седые волосы, свалявшиеся от пыли, плавно переходили в грубую, жесткую щетину — такую же белую, как пепел, устилавший землю вокруг.
— Я... Элиас, — произнес он, и его голос казался неожиданно глубоким, хотя и надтреснутым.
Он принялся оглядывать Ребела с ног до головы, щурясь и подаваясь вперед. Его глаза, подернутые мутной пеленой времени, слезились от непривычного света. Закончив осматривать Ребела, Элиас попытался заглянуть ему за спину, туда, где замерли остальные члены отряда. Он смешно вытягивал шею и часто моргал, но было заметно, что зрение подводит его: фигуры вдали расплывались для него в серые неясные пятна.
— Зрение уже не то... — пробормотал он, скорее себе под нос, чем собеседнику. — Вижу тени, но не вижу лиц. Сколько вас там? И зачем вы тащите за собой столько железа в эту могилу?
Он снова перевел взгляд на Ребела, и в его выцветших глазах промелькнула искра странного, почти детского любопытства, смешанного с подозрением.
— Ты говоришь, что вы путники. Но здесь нет дорог, которые вели бы к жизни. Все они ведут только от неё.
Ребел медленно обернулся и коротким жестом подозвал к себе остальной отряд. Из плотного марева ломаных теней начали отделяться тяжелые силуэты.
Элиас тут же напрягся. Его пальцы инстинктивно сжались на рукояти отключенного меча, а плечи приподнялись, готовясь к рывку. Он подался вперед, щуря слезящиеся глаза и пытаясь вглядеться в каждого, кто выходил на свет. В его взгляде металась опаска, смешанная с горьким опытом человека, который привык, что любое движение в темноте означает скорую смерть.
Когда отряд подошёл вплотную, Ребел чуть отступил в сторону, открывая старику обзор.
— Это... — Ребел на секунду запнулся, будто само слово было не привычным. Он обвел взглядом своих бойцов и закончил: — Это мои друзья.
Он посмотрел на Феррума, стоявшего ближе всех. Тот, услышав это определение, на мгновение замер. В его глазах, привыкших отражать лишь индикаторы прицела и холодную сталь, что-то дрогнуло. Феррум попытался улыбнуться в ответ на слова Ребела или, быть может, просто хотел вспомнить, как это делается — как живые люди приветствуют друг друга.
Но мышцы лица, слишком долго скрытые под маской строгости и огрубевшие от постоянного напряжения, не послушались. Вместо теплой улыбки получилась лишь нелепая, дерганая гримаса, больше похожая на болезненный оскал. Он быстро отвёл взгляд, осознав свою неудачу, и снова превратился в неподвижное изваяние из металла и воли.
Элиас издал сухой, лающий звук — то ли кашель, то ли горький смех. Он перевел взгляд с перекошенного лица Феррума обратно на Ребела, и в его выцветших глазах блеснула искра холодного, как могильный камень, здравомыслия.
— Друзья? — переспросил старик, смакуя это слово, словно оно было неприятным на вкус.
Друзья — это всего лишь те, кто съест тебя в последнюю очередь. Затем замер, и его вытянутый палец дрожал, как сухая ветка на ветру. Теперь, когда весь отряд стоял перед ним как на ладони, взгляд старика намертво приклеился к Некроманту.
Челюсть Элиаса затряслась так сильно, что послышался сухой стук зубов. Он что-то быстро и невнятно забормотал — обрывки молитв или древних заклинаний, которые уже давно потеряли свою силу, но всё еще служили щитом для суеверных. Его ладонь взметнулась к лицу, чертя в воздухе ломаный, непонятный знак, обрывая невидимые нити, связывающие его с этим жутким видением.
— Это... — голос старика сорвался на сип, он ткнул пальцем прямо в грудь Некроманта. — Это тоже твой друг?
Его выпученные, немигающие глаза бешено бегали по фигуре в белых одеждах. Он жадно, с каким-то болезненным остервенением впитывал каждую деталь: запекшуюся грязь на подоле, мертвенную неподвижность рук и, самое главное, маску. Элиас будто пытался разгадать тайну того застывшего в металле страдания, той концентрации мучения и боли, что кричала сквозь пустые глазницы маски.
— Ты притащил это сюда? — прохрипел он, не сводя взгляда с пугающего лика. — Мы прячем свои грехи и боль под пазухой, а он... он надел их на лицо?
Старик сделал еще один дерганый жест рукой, словно отгоняя наваждение, но глаз не отвёл. В его страхе сквозило странное узнавание, будто он наконец увидел воочию то, о чем раньше только догадывался, всматриваясь в Бездну.
— Он не из живых, Ребел... — выдохнул Элиас, и по его морщинистой щеке скатилась одинокая слеза, мгновенно смешиваясь с серой пылью. — Он — эхо того самого удара, которым Создатель разбил наш кокон. Зачем ты держишь его рядом? Или это он держит вас?
Ребел приоткрыл рот, собираясь вставить слово, но старик уже не слушал. Его сознание, подточенное веками ожидания в пыли, окончательно сорвалось с петель. Элиас резко, дергано перевел взгляд на Варкаса — колоссальную фигуру в тяжелой синей броне, чьи золотые узоры тускло мерцали даже в этом мертвом сумраке.
Старик задышал часто, со свистом. Его глаза, только что полные ужаса перед Некромантом, теперь лихорадочно бегали по грубым доспехам Варкаса. Он заговорил торопливо, захлебываясь словами, и его речь приобрела странный, тягучий ритм, полный древней, почти религиозной дрожи — так говорят те, кто видел изнанку мира и не смог ее забыть.
— Я знаю... я знаю таких, как ты! — выкрикнул он, и его голос сорвался на дребезжащий фальцет. — Я видел вас... о, Боги, я видел, на что вы способны в ярости своей! Я был там... я не лгу, я был в самом сердце того багрового марева при Мертвом устье !
Он замахал руками, будто отгоняя призраков, которые внезапно обступили его в этой тесной зоне ломаных теней.
— Какая это была битва... Небо...небо тогда стало цвета сырого мяса, а земля... земля стонала и раскалывалась под вашим натиском! Кровь... — Элиас зажмурился, и его лицо исказилось. — Кровь бежала потоками, она пенилась, она не успевала впитываться в почву, она хлюпала под сапогами, превращая мир в одно сплошное красное болото! А потом... потом появились они... да вот точь как он!
Он снова затыкал костлявым пальцем в сторону Варкаса, его тело сотрясала крупная дрожь.
— Под гулкий, утробный бой барабанов, от которого крошились зубы! И трубный вой уносящий последнюю стойкость. Алые флаги... я помню, как они развивались у них за спинами, точно крылья из чистого пламени! И глаза... эти янтарные глаза, светящиеся во тьме, как угли в кузнечном горне... Я всё помню! Всё до единого крика! Как они бились — все как один, как единый стальной механизм, не знающий жалости!
Старик схватился за голову, впиваясь пальцами в седые патлы.
— Я не смогу... не смогу выразить это словами, Ребел! Как они истребляли ту нечисть... Это была не война, это было священное очищение огнем и сталью! Они шли сквозь ряды врагов, и те рассыпались прахом, прежде чем успевали осознать свою кончину!
Он замолчал на полуслове, уставившись на Варкаса с таким благоговением, будто перед ним стояло божество, сошедшее с разрушенных небес, чтобы свершить последний суд.
Варкас остался неподвижен. Эта синяя стальная скала даже не шелохнулась под градом старческих откровений и безумного восторга. Казалось, слова Элиаса для него — лишь еще один слой серой пыли, оседающей на наплечниках, не заслуживающий ни жеста, ни вздоха. Он просто продолжал стоять, глядя куда-то сквозь старика, в ту самую бездну, из которой он вышел. Его молчание было тяжелее, чем грохот разбитой небесной чаши над их головами.
Элиас вдруг замер. Его костлявая рука, уже тянувшаяся к рукояти меча, задрожала. Он поднял глаза на Ребела, и в них отразилось глубокое, почти болезненное замешательство.
— Погоди... — прохрипел он, вглядываясь в разношерстный строй отряда. — Кто вы такие на самом деле? Один — живой мертвец, другой — древний кошмар в синей стали, третий — машина войны... Вы будто сотканы из разных лоскутов мироздания. Будто вас выдернули из разных миров и бросили в один котел.
Он сделал шаг к Ребелу, его голос стал тише, переходя в испуганный шепот:
— Откуда вы пришли? Где еще сохранилось столько... силы?
— Мы идём из Шлаковых Земель, — спокойно ответил Ребел.
Старик оцепенел. Его челюсть мелко задрожала, а в глазах промелькнул такой ужас, словно Ребел только что признался, что они вышли из самого сердца ада.
— Не может быть... — выдохнул он. — Там ведь... это невозможно. Шлаковые Земли — это мертвое поле, там нет ничего, кроме пожирающего пламени и вечного гниения. Никто не возвращается оттуда осязаемым.
Элиас медленно, с опаской, протянул иссохшую руку. Его пальцы, похожие на птичью лапу, коснулись наруча Ребела, а затем скользнули выше. Он сжал руку,будто проверяя пульс, тепло, плотность. Убедившись, что перед ним не призрак и не галлюцинация, рожденная безумием, старик отпрянул.
— Мы настоящие, — подтвердил Ребел, не убирая руки. — И мы идем, чтобы уничтожить этот Хаос и тьму. Мы покончим с этим, старик. Скажи, как давно здесь царит это зло?
Элиас посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде была вековая усталость и крохотная, едва заметная искра надежды, которая причиняла ему боль.
— Если я еще не окончательно выжил из ума... — он запнулся, сглотнув ком в горле. — И если вы действительно те, кто смог переступить порог Шлаковых Земель и остаться собой... То у меня есть много что рассказать. Если вы готовы принять эту ношу. Если вы готовы услышать правду, от которой горчит в горле желчем.
Он обвел рукой руины вокруг:
— Это зло не просто царит здесь. Оно стало самим воздухом. Оно проросло в нас. Но если вы идете «туда»... — он указал пальцем в сторону пульсирующей черноты на горизонте, — вам нужно знать, с чего всё началось на самом деле.