Слёзы Бытия код восстания

Глава 8

Когда цепи лопнули, сфера не просто упала — она словно провалилась в голодную глотку самой Академии. Внутреннее пространство сферы наполнилось бешеной пляской теней и света. Отработанное масло, сочившееся из древних сочленений потолка, взвесилось в воздухе тяжелыми золотистыми каплями, когда на мгновение наступила пугающая невесомость.
Затем пришел звук. Тот самый «нечеловеческий визг», который герои приняли за крик монстра, на деле оказался агонией металла. Сфера терлась о направляющие рельсы шахты, высекая такие каскады искр, что на мгновение внутри «Колодца» стало светло как днем. В этом беспощадном, режущем глаза сиянии лица героев казались восковыми масками.
Старик Элиас не держался. Он летал от стены к стене, как тряпичная кукла, но его смех — клокочущий, влажный, безумный — перекрывал даже скрежет обшивки. Для него это падение было будто смешным, под алкогольным воздействием.
Удар был не резким, а вязким. Сфера влетела в слои многовековой пыли, ржавчины и органического шлама, скопившегося на дне фильтрационных залов. Тысячи тонн мягкого мусора приняли на себя вес свинцового шара, поглотив кинетическую энергию с глухим, чавкающим рокотом.
Внутри воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающей обшивки и тяжелым дыханием воинов. Аварийное освещение — тусклые, багровые руны на стенах — едва теплились.
Феррум поднялся первым. Его броня была покрыта слоем серой пыли, а линзы шлема горели зловещим алым огнем. В этой тишине его движения казались неестественно быстрыми.
Лязг затвора прозвучал как смертный приговор.
Феррум рванулся к старику, который сидел, привалившись к стене и глупо улыбаясь окровавленным ртом. Одним движением воин прижал Элиаса к свинцовой плите, вогнав ствол своего ударника прямо в мягкую ткань под подбородком старика.
— Где мы, падаль? — голос Феррума вибрировал от едва сдерживаемой ярости, заставляя металлическую крошку на полу мелко дрожать. — Ты завел нас в могильник. Запечатал нас в этой консервной банке на самом дне.
Ствол оружия пахнущий силовой гарью, впивался в кожу Элиаса. Старик хрипел, его голова была запрокинута так сильно, что шейные позвонки угрожающе хрустнули. Но его взгляд... взгляд был почти нежным.
— Могильник... — выдавил он, и капля крови из разбитой губы упала на перчатку Феррума. — Да... Славный, тихий... уютный могильник. Ты ничего не понял, железный мальчик.
Элиас скосил глаза на Ребела, и в его затуманенном алкоголем взоре промелькнуло нечто похожее на гордость.
— Вы светитесь... как пять Слез в сточной канаве. Он видит вас... его очи ищут золото, ищут силу, ищут порядок. Но он никогда... — старик судорожно вздохнул, сильнее насаживаясь челюстью на ствол оружия, — он никогда не смотрит в навоз. Я спрятал вас там, где господа брезгуют дышать. Это не капкан, дурень... это ваше единственное убежище.
Он обвел дрожащей рукой дверной люк.
— Добро пожаловать домой, герои. Сюда... Сюда они не спускаются.
Феррум еще несколько секунд удерживал ствол, вглядываясь в безумные глаза старика, словно пытаясь считать код его лжи. Наконец, сервоприводы его руки издали разочарованный стон, и он резко отступил, убирая ударник на магнитный захват. Старик сполз по стене, хватая ртом воздух и криво ухмыляясь.
Феррум развернулся к заклинившему люку. Его пальцы в бронированной перчатке впились в край стальной плиты. Металл взвизгнул, гидравлика воина взвыла на пределе, но многовековая ржавчина и давление извне держали намертво. Люк лишь мелко дрожал, не поддаваясь ни на миллиметр.
— Отойди, — голос Варкаса прозвучал гулко, как удар колокола в пустом соборе.
Великан выступил вперед. Его доспех, покрытый глубокими узорами всё еще источал слабое, благородное сияние, которое казалось чужеродным. Он не стал искать рычаги. Он просто шагнул, вкладывая в движение весь вес своего освященного металла и ярость истребителя.
Удар сапога из титана пришелся точно в центр засова. Звук был такой, будто раскололся небесный свод. Свинцовая плита люка вылетела наружу, вырвав с корнем крепежные болты, и с грохотом исчезла в пустоте.
Герои замерли у рваного проема.
Перед ними открылось не просто дно, а Великое Забвение.
Это была исполинская каверна, циклопический зал Академии, где когда-то ковались судьбы миров. Но теперь это пространство напоминало выпотрошенное чрево мертвого бога. Детально, до тошноты правильные геометрические формы древних лабораторий переплетались с хаосом разрушения.
Сверху, из непроглядной мглы, на цепях толщиной с фюзеляж крейсера свисали недостроенные остовы небесных кораблей. Их кили, похожие на скелеты ископаемых левиафанов, застыли в вечном падении. Ржавчина здесь не была просто коррозией — она росла слоями, как лишайник, образуя причудливые, пугающие наросты, напоминающие лица, застывшие в безмолвном крике.
Масштаб подавлял. Потолок терялся в токсичных испарениях, а внизу, перед ними раскинулись цеха-лабиринты. Огромные сборочные манипуляторы, лишенные питания, замерли в неестественных позах, словно лапы гигантских пауков, парализованных в момент охоты. В воздухе висела густая, маслянистая взвесь, которая светилась тусклым, трупным неоном — остатки древней эфирной энергии, медленно вытекающей из разбитых реакторов.
Это был триумф разума, сожранный безумием времени. Архитектура, которая должна была внушать трепет, теперь внушала лишь первобытный ужас перед чем-то, что было слишком огромным, чтобы быть созданным человеком, и слишком мертвым, чтобы покоиться с миром.
— Обугленные чертежи... — прошептал старик, ковыляя. Здесь они пытались собрать крылья, чтобы улететь от самих себя. Но нашли только бездну.
— Вы думали, Академия — это башня? — Элиас хрипло рассмеялся, сплевывая на маслянистый пол сгусток крови. — Нет. Это конвейер, который заклинило. Мы стоим на сборочном стапеле богов, которые сошли с ума от собственного величия.
Прямо перед ними, занимая всё пространство до самого горизонта, возвышались остовы недостроенных небесных левиафанов. Огромные, черные, облепленные лесами, которые напоминали паутину гигантского насекомого. Эти корабли не были просто машинами — в их обшивку были вплавлены магические резонаторы, похожие на огромные медные вены, по которым когда-то пульсировал чистый свет силы. Теперь из этих вен сочилась черная, липкая субстанция, капая на палубу с тяжелым, мерным звуком.
Визор двинулся вперед первым. Его лакированная, иссиня-черная броня работала как безупречное зеркало: в ней, искажаясь до неузнаваемости, проплывали циклопические скелеты цехов и ржавые внутренности Академии. Каждый его шаг был выверен, лишен человеческой тяжести.
Визор вскинул металлическую конечность, и из сопла вырвался плотный, ослепительно-белый луч дежурного пламени. Воин начал мерно водить им из стороны в сторону, словно хирургическим скальпелем разрезая вековую тьму и выхватывая из небытия фрагменты титанических механизмов.
Зеркальные пластины его доспеха мгновенно ловили этот блик, разбрызгивая холодный свет по стенам и превращая самого Визора в пульсирующий центр этой стальной преисподней. Его шлем, гладкий и непроницаемый, непрерывно сканировал пространство, считывая тепловые контуры и плотность застоявшегося воздуха.
Внезапно Некромант сорвался с места. Его движение было резким, ломаным, лишенным привычной монументальной неподвижности.
Выбросив руку вперед, Некромант замер. Его ладонь в резком, властном жесте приказала отряду: стоп.
Визор мгновенно зафиксировал резак, направив луч в пол, отчего под ногами расцвело ослепительное пятно, а отражения на его броне стали глубокими и мрачными. Весь зал погрузился в давящую тишину, в которой слышалось только тяжелое дыхание Элиаса и далекое, едва уловимое шипение остывающего пламени.
Некромант резко вскинул руку. В его ладони, охваченной сетью сенсорных игл, с яростным, сухим шипением вспыхнул ярко-зеленый шар. Это пламя не давало тепла — оно излучало мертвенный, фосфоресцирующий свет, от которого тени в зале Академии стали неестественно длинными и острыми, словно лезвия.
Одним коротким движением он метнул сферу вверх. Шар взмыл под циклопические своды, зависнув там неподвижной, гудящей лампой. В этом ядовитом изумрудном сиянии лакированная броня Визора мгновенно преобразилась: её зеркальная поверхность поглотила зелень, превращая воина в призрачный, переливающийся монумент.
Некромант сделал несколько быстрых шагов вперед. Его фигура в густом плаще из мрака казалась черным провалом в изумрудном тумане. Внезапно он резко вытянул руку в пустоту, и его тело качнулось назад, словно от мощного физического удара. Послышался звук, хруст — так ломается мороженное дерево или старые кости.
Он поднял перед собой дрожащую руку, пальцы которой судорожно сжались на невидимой преграде. Воздух в его хватке начал уплотняться, закручиваясь в воронку ледяного холода. Спустя мгновение, под воздействием некротической энергии, начал проявляться силуэт.
Это было нечто древнее и бесконечно злобное. Из пустоты соткался образ высокого, неестественно вытянутого существа, чьи кости, казалось, насильно растянули невидимыми дыбами. На нем висели истлевшие, тяжелые ризы Академии, некогда расшитые золотом, а теперь превратившиеся в саван, заскорузлый от вековой пыли и пролитых эликсиров.
Его лицо не было призрачным — оно было пугающе материальным. Пергаментная, мертвенно-серая кожа обтянула череп так плотно, что сквозь нее проступал каждый костный шов. Нижняя челюсть была гипертрофирована, удлинена и усеяна острыми, как иглы зубами, которые всегда были снаружи. Вместо глаз в глубине иссохших глазниц мерцали угли забытого, первобытного гнева — мутные хрусталики, налитые ядовитым светом эфирного распада.
Это был Архимаг, вернее то, во что превратило его тело проклятие бессмертия. Руки существа, чудовищно длинные, заканчивались узловатыми пальцами с когтями, напоминающими черные хирургические скальпели.
Некромант удерживал его за горло, и под его железными пальцами хрустели сухие хрящи и ломкая кожа древнего мутанта. Существо не визжало — оно издавало сухой, шелестящий звук, похожий на треск разрываемой бумаги, и из его пасти вырывался тяжелый запах формалина и озона.
В этот миг звуки эхом покатились по циклопическому залу. Это был не рокот машин, а дробный, сухой топот сотен ног — звук бегущей по железу толпы. Шаги множились, отражаясь от бортов «Левиафана» и уходя в бесконечные галереи Академии, заполняя пространство невидимой угрозой.
Варкас мгновенно среагировал. На его плечах с хищным жужжанием ожили спаренные пушки, их стволы начали лихорадочно сканировать сектор за сектором в поисках цели. С тяжелым лязгом он обнажил свой меч: массивный, перегруженный мощью клинок, чей обух был усажен зубьями активной цепи. Вдоль лезвия побежали разряды силовой энергии, окутывая сталь гудящим нимбом, способным разрубать броню в десятки слоев.
Феррум вскинул свой ударник, вжимая приклад в плечо, а Ребел с сухим щелчком выдвинул из запястий парные клинки — узкие полосы светящейся стали, жаждущие крови. Шум становился всё ближе, всё яростнее, но зеркальная броня Визора по-прежнему отражала лишь пустые тени и ржавые опоры. Для простых глаз враг оставался невидим.
Некромант оглядывался по сторонам, его взор пронзал пелену реальности, видя то, что скрыто от остальных. Одним резким, сокрушительным движением он впечатал Архимага в пол. Удар был такой силы, что по камню разбежались глубокие трещины, а вспышка некротического света на мгновение ослепила отряд.
В ту же секунду в его левой руке вспыхнул багровый, пульсирующий шар. Некромант швырнул его далеко вперед, в самую гущу нарастающего топота. Снаряд взорвался багровым пламенем, на долю секунды выхватив из темноты осыпающиеся тела и колышущиеся мантии.
Некромант выпрямился во весь рост. Его руки источали ядовитый, неоново-синий свет, который вибрировал, заставляя сам воздух гудеть. Он широко развел ладони в стороны и со всей силы хлопнул ими друг об друга.
Ударная волна синего пламени пронеслась по залу, срывая завесу невидимости. То, что скрывалось в тенях, проявилось разом. К ним, перебирая длинными конечностями, неслись десятки Архимагов. Иссохшие, озлобленные мутанты в рваных мантиях бежали по стенам, по потолку и по палубе, их глаза горели голодным эфирным огнем, а костлявые пальцы уже тянулись к живым искрам воинов.
Они были повсюду. Кольцо сужалось.