Слёзы князя слаще сахара

Глава десятая

Ах, вот как. Он использовал меня и бросил гнить в тюрьме, а извиняться должна была я. Я горько усмехнулась.

— Понимаю, — сказала матушка. — Но тебе придётся это сделать. Иначе вы просто погибнете, оба. Он там, а ты здесь.

Я задумалась, не понимая.

— А почему он отказывается от помощи других сестёр?.. Неужто проснулось хоть что-то живое?

— Боюсь, что нет, дитя моё. Заявил, что ему надоело зависеть от вздорных девиц. Терпеть моральные пощёчины обрядов, а теперь ещё и выслушивать проповеди. Собирается справляться сам.

Усмешка на моём лице сменилась настоящей улыбкой, яркой и неуместно искренней.

— Так зачем же мне тогда извиняться, матушка?.. Это чудесно. Даже если я не выживу, зато он больше не тронет сестёр. Меня… это устраивает.

Матушка Василисса только покачала головой.

— Ох, Мирия, ну ты действительно совсем ещё дитя. Если однажды Князь не проснётся, всем вокруг придётся очень тяжко, в том числе и твоим сёстрам. Мы находимся в состоянии тихой войны с Поречью, и как только там узнают такие новости, то обязательно воспользуются удачным случаем. Тихая война быстро перерастёт в настоящую. Погибнут столькие невинные… Настанет горе.

— Я поняла, — ответила я, опуская взгляд. Улыбка моя растаяла. — Тогда ведите меня.

Матушка наклонилась ко мне и перешла почти на шёпот.

— Пообещай мне, что будешь вежливой и кроткой, — попросила она. — Я понимаю твои чувства, но ты ему не ровня. Тебе его не победить. Поэтому постарайся, чтобы всё прошло спокойно. Тогда, быть может, всё встанет на свои места.

И я пообещала.

Перед принесением извинений мне позволили привести себя в порядок, чтобы не смущать его высокую особу видом грязной рясы и запахом немытого тела. И не просто облиться водой, как было принято в обители. Там сёстрам разрешалось лишь опрокинуть на себя негретое ведро да сразу идти обтираться. Но сейчас…

Матушка Василисса отвела меня в закрытое помещение с большой деревянной купелью, которую уже наполнили водой. Всё вокруг казалось слишком дорогим, от чего мне тут же стало не по себе. Но нос уже уловил родной терпковатый запах крапивы, с которым я была знакома с самого детства.

Когда матушка дала мне чистые вещи и вышла, я принялась раздеваться. Полностью избавиться от одежды побоялась и осталась в нижней сорочке. Прямо в ней подошла к купели и занесла босую ногу над водой.

Она дышала мягкой дымкой, что поднималась подобно туману и цеплялась за края деревянной чаши. После темницы было тяжело поверить, что всё это не сон. Купель вполне могла привидеться мне в новом приступе лихорадки.

Но когда моя ступня коснулась воды, её тёплая гладь приветливо приняла меня. Всё оказалось настоящим.

Я погрузилась в воду целиком. Как только я окунулась, ткань сорочки стала похожа на беспокойное облако. Распустившиеся волосы тут же защекотали меня.

Я зачерпнула воды в ладони и наклонилась, умывая лицо. Было нечто унизительное в том, чтобы вот так готовиться ко встрече с Князем… Но постаралась не думать об этом. В конце концов, когда мне ещё представилась бы возможность почувствовать такое тепло?..

Расслабившись, я откинулась на стенку купели, вдыхая пары травяного настоя. Будто по шею погрузилась в дремучий лес. Представила себя среди деревьев, окружённую шумом природы. А когда я вышла из воды, то будто заново испытала рождение.

Мокрая сорочка липла к коже. Осмотрев себя, я нахмурилась. Прежде я ещё никогда не казалась себе такой… здоровой. Я мысленно заглянула внутрь, ища болезнь. И та всё ещё была во мне, но почему-то вредить не хотела. Немного помучить, пожурить — да, но не губить окончательно.

Она с удовольствием плескалась в моей крови и ластилась ко мне, словно кошка. Вместе мы обе как будто стали чуточку сильнее. Словно у нас с ней была особая связь. Как у подружек. Как у родных сестриц…

Мне вспомнился разговор настоятельницы и воеводы:

“Я носила её в себе, как любую другую болезнь. И выносила, и родила.”

“Но если она рождена от скверны, значит, хворает сама.”

Перенятие чужих болезней само по себе было чудом, но устойчивость к ним казалась чем-то совершенно из ряда вон. Это порождало вопросы. Обняв себя руками, я прислонилась к наружней стенке купели.

Чем же я тогда была? Благом или скверной? И стоило ли кому-то ещё кроме меня знать об этом?

Выжав волосы и сбросив мокрую сорочку, я наскоро обтёрлась полотенцем. Заплела косу и облачилась в новые ризы. Впервые за долгое время я ощущала себя не слабой и не сломанной, а полной какой-то тихой силы. Чуждой, непонятной.

Собравшись, я сообщила матушке, что готова поговорить с Князем и буду ждать его приглашения. И не прошло и часа, как за мной прислали.

Честно говоря, я ожидала, что Князь потребует публичных извинений. В парадном зале, при всех. Я убедила себя, что смогу изобразить чистосердечное раскаяние перед толпой... Но мне давно пора было понять, что он на самом деле не жаловал многолюдных сборищ.

Князь ужинал. Он сидел во главе огромного стола, накрытого для одного. На серебряных блюдах перед ним красовались дорогие, сложные блюда. Жаркое с грибами, запечёное мясо. В чаше темнело вино.