Слёзы князя слаще сахара

Глава двенадцатая

Неожиданно для меня наступил канун незнакомого мне зимнего праздника. В монастыре такого не отмечали… Только строгие церковные даты. Но здесь, в замке, в честь грядущего торжества началась невиданная подготовка.

Чтобы отвлечься от тягот, я ухватилась за возможность заниматься тем, что умела лучше всего — работать. Отпросилась у матушки помогать слугам Князя. Она одобрительно кивнула: "Хорошее дело, дитя. Труд всегда лучше праздности," и разрешила мне присоединиться к уборке.

Слуги тоже были не против лишних рук. С утра до ночи, с перерывом на молитвы, конечно, я до блеска натирала вместе с ними каменные полы, вытряхивала пыль из старых ковров.

Работая, слуги болтали, и из их разговоров я многое узнала о предстоящем празднике. Он назывался Карачун и чествовал первого правителя Зимогории, то ли настоящего человека, то ли героя народных преданий.

Этот правитель, по слухам, мог повелевать морозом. Никто из врагов не решался ступить на его землю, пока он был жив, чтобы не замёрзнуть в походе. А когда он готовился умирать, то приказал похоронить себя под огромным холмом и отстроить на нём зачарованный город…

Чарстень, как я сразу догадалась. Но не знала: верить ли, что весь город действительно стоял над его могилой? Для меня звучало слишком дико.

Кажется, простой люд считал, что Карачун до сих пор защищал свои земли, даже будучи мёртвым. А кто-то даже ждал, что он проснётся в чёрный для Зимогории час. Как раз на этот праздник.

Эти их суеверия пугали. Они были действительно древними — тех времён, когда не пришла ещё вера во Владычицу и Бога-Творца. И эти две картины мира друг с другом спорили. Было странно, что в самом сердце княжества ещё отмечали старые праздники… Видно, народ не мог забыть героя любимых сказаний.

Мне же вовсе не нравился образ нетленного тела, хранившегося в недрах земли. Холодного, белого, с длинной седой бородой. Но это видение сразу возникло в моей голове и теперь не хотело покидать её. Может, я уже где-то об этом слышала, а может, мне когда-то снилось что-то подобное… И я отчего-то в него поверила… Поверила, хотя не должна была.

Наверное, так сказалось на мне всеобщее волнение. Сейчас, как считалось, наступало пограничье. Время, когда духи выходили из загробного царства. А с ними мог наконец вернуться и суровый покровитель. От народа требовалось достойно встретить его, поэтому гуляния обещали быть широкими и яркими. Пировать и плясать должны были до утра.

В замок всё завозили припасы для столов, бесчисленные кладовые всё заполнялись, а я всё никак не могла понять, почему все с нетерпением ждали дня, показавшегося мне таким жутким… И совсем запуталась, когда девушки-служанки принялись обсуждать какие-то мелкие обычаи.

— Приходи ко мне вечерком! У меня и свечи, и зеркала, — проказливо предложила одна второй и оглянулась, вспомнив о моём присутствии. Она понизила тон. — Будем судьбу колдовать.

Очевидно, девушка знала, что церковь считала подобные дела грехом, и стеснялась обсуждать их при монахине. Мне и самой было не по себе подслушивать такое. Монастырское воспитание диктовало мне держаться от низких вещей подальше, но природное любопытство всё-таки тянуло к подобным историям.

По правде говоря, мне было обидно от того, что я не могла погадать. Сёстрам оставалось только молить Владычицу дать им подсказку, знак. Да и на подобный праздник мне было никогда не попасть, даже не подсмотреть из-за угла. Город ждал гуляний, а я ждала очередного вечера с молитвословом.

После уборки слуги взялись украшать коридоры и залы хвойными ветвями, и всё вокруг заполнил тягучий смолистый запах. Они расставляли свечи в нишах стен, будто хотели подсветить дорогу неведомым гостям с другого света. Я доставала из сундуков и подавала им серебрёные шишки, деревянные фигурки в виде птиц и медведей, рябиновые бусы. Об этом мы с матушкой уже не договаривались, но я решила, что могу задержаться ещё ненадолго…

Вдруг я услышала крики слуг и заглянула в парадный зал, который украшали пуще всего.

В нём царило полное безобразие. Слуги беспомощно махали руками и, задрав головы, бросали раздражённые взгляды под потолок. Там, среди подвешенных еловых веток, взгромоздившись на одну из балок, деловито копошился ворон.

Он цеплял ветви когтями, портя ленточки и переворачивая мелкие украшения, словно это была законная воронья забава. Когда мужчина схватил палку и попытался согнать ворона, тот каркнул и, ловко увернувшись, насыпал бедняге за шиворот еловых иголок. Затем удалился по деревянному брусу с видом оскорблённого.

На мгновение всё стихло — слуги перевели дыхание, надеясь, что буйная птица наконец успокоилась. Но Друг, конечно, только раззадорился. В следующее мгновение он ловко слетел и стащил маленькую деревянную звезду, которую одна из служанок только что подвесила на верёвочке. Девушка всплеснула руками, а ворон с добычей в клюве полетел в другой конец зала.

— Ах ты, гадкая птица! — не сдержалась старая служанка, потрясая кулаком. — А ну верни обратно!

Я прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться. В его озорстве было что-то очаровательное.

Подойдя к ворону, я тихо позвала его:

— Друг… эй, Дружок, лети сюда. Отдай эту звёздочку. Я сейчас раздобуду тебе что-нибудь получше.

Давно я его не видела. Я заметила, что все мои припрятанные угощения пропали, но не была уверена, сам ли он их унёс, или их нашёл и убрал кто-то другой.