Слёзы князя слаще сахара

Глава двадцатая

Я то приходила в себя, то совсем терялась, когда со мной не разговаривали. Вскоре я почти перестала что-либо понимать.

Но каждый раз, когда я проваливалась особенно глубоко, меня возвращало на поверхность одно: хриплое, почти горловое дыхание где-то рядом. Оно было рваным от усталости, и всё же полным решимости и тёмного обещания.

Меня отнесли к смутно знакомому указателю, на перекрёсток. И опустили прямо на дорогу. Потом обложили колючими ветвями можжевельника, плотно, словно пряча в кокон. Только голову оставили свободной.

Тело моё почти не ощущало холода, только давление веток на руки, на грудь и живот, на ноги. Иголки впивались в кожу даже сквозь ткань, и мне хотелось от них избавиться… но сил на это не хватало.

Густой, смолянистый запах бил в ноздри. Вскоре я заметила, что его лесная свежесть немного отгоняла дурноту. Я почувствовала благодарность. Всё-таки было в этом удушающем плене и нечто защитное. Заботливое. Словно сама природа пыталась укрыть меня. А кем я была, чтобы противиться природе?..

Сверху на ветви упали горсти снега и белые крупинки. Я медленно моргнула. Надо мной против серебристого лунного неба стоял высокий чёрный силуэт. Потом фигура опустилась. Пугающая, сверхъестественная, она замерла, давя на меня тяжёлым, всепроникающим вниманием.

Скованной и бессильной, мне стоило бояться, но там, во тьме и морозе, я чувствовала что-то другое. Не страх, а странную, непостижимую связь — ту, какая наверное возникает между жертвой и палачом, когда обе души замирают на краю пропасти... Особую мрачную нежность.

Я услышала странно плетущиеся слова. Страшный голос, в котором была своя музыка:

“То дорог перекрестина,

Да на ней домовина,

А в той домовине — стены из игол,

А в тех стенах — окна всё соляные,

А подле них — двери всё земляные,

А в тех дверях — замки осиновые.

Осина, стереги, врага не пусти.

Земля, схорони то, что хочет вредить.

Соль, приберись да от сора очисть.

Иголки, колите, от сна разбудите.

Вот вам откуп, берите, не подведите.”

Слова заворожили меня. Когда они кончились, я с усилием вгляделась в ночь. Фигура всё ещё была там. Чёрная, неотступная. Я заметила, как она качнулась, хватаясь за одну из веток с неожиданным отчаянием.

Человек — теперь он уже не казался мне потусторонним существом — осел и рухнул рядом со мной. Теперь ему явно было хуже, чем мне самой. Я хотела протянуть руку, но колючая клетка держала крепко…

Всё закончилось. Между нами легла тишина.

Я силилась не заснуть, но холод, ночь и слабость сделали своё дело.

Меня разбудил проникающий даже сквозь покрывало и закрытые веки белый утренний свет. Теперь вместо колючих ветвей сверху лежало одеяло, мягкое и тёплое. Открывать глаза не хотелось. Однако дымный запах разогретых дров манил оставить сон и вернуться к яви.

Я напрягла слух. Совсем рядом раздавался тихий, мерный звук. Повторяющийся шорох.

Я чуть приоткрыла веки, стараясь, чтобы движение ресниц не задело ткань и осталось незамеченным. Вовсе не сразу я поняла, где находилась. Это был простой дом… Изба, подобная тем, в которых лежали болеющие. Скосив взгляд, я увидела его.

Князь сидел у кровати, занятый уходом за мечом. Он сосредоточенно водил по лезвию обрывком тряпки, испачканной чем-то чёрным, словно пытаясь стереть не только пятна. Может, само воспоминание о чужой крови…

Близость оружия показалась мне угрожающей: образы мёртвого Сивера и разбойника из трактира тут же вынырнули из памяти. Зато неясные картинки прошедшей ночи померкли. Я затаила дыхание.

Князь же спокойно убрал с поверхности клинка остатки грязи — к тому моменту я уже догадалась, что это была печная сажа — и принялся смазывать сталь маслом. Он выглядел измождённым. Усталость пряталась в прямой спине и чертах угрюмого лица. Но взгляд, устремлённый на лезвие, оставался сосредоточенным.

Он вдруг остановился, поднял голову. Но не на меня — на окно, на робкий свет, что пробивался сквозь мутное стекло. В испуге я зажмурилась и постаралась дышать глубоко и ровно. Я боялась, что он заметит моё пробуждение. Только Владычица знала, что ждало меня дальше. И всё же я знала, что бесконечно притворяться всё равно не могла…

— Давно проснулась? — спросил вдруг он, и я судорожно вздохнула.

Пойманная на преступлении, смогла ответить только честно:

— Да...

Князь положил меч на колени скрестил руки на груди. Вид, не предвещавший для меня ничего хорошего... Обвиняющий — вот какой был этот вид. Я сжалась.

Я понимала, чем разозлила его. Как это его драгоценное средство, страховка от смерти, посмело распоряжаться само собой? Ведь его монахини не предназначались для каких-то жалких крестьян.

И лучше бы он сразу накричал на меня вместо того, чтобы вкрадчиво спросить:

— Скажи мне. Зачем ты это сделала, сестра?

Я могла бы долго говорить о том, что просто должна была так поступить. Что это ощущалось правильным и было правильно. Я могла бы обвинить его в чёрствости, в неспособности переживать за других. Впрочем… Нет, уже не могла.