Слезы в цепях долга

Глава 24: Правда

Разговор с Тимуром Гульнаре долго ждать не пришлось. Вечером он вернулся — уставший, с потемневшими глазами. Она поймала его в коридоре.

— Племянник, — сказала прямо. — Я сегодня с Лейлой говорила. Путается, как школьница на экзамене. Письмо она видела, почерк знает, где читали — "случайно слышала". Не нравится мне всё это. Не та это девочка, чтобы молиться на неё.

— Ребёнок, тётя, — устало ответил он. — Я устал от ваших "не нравится". Есть письмо, есть подпись, есть клан. И есть Раяна, которая...

— Которая в кафе работает, людей обслуживает и на ногах удержалась, пока вы её по кланам таскали, — перебила Гульнара. — Ты её так ревнуешь, что уже номера из‑под блюд вытаскиваешь и мужиков у дверей тормозишь. Я знаю, мне уже рассказали. Так вот, ревнуй по делу — к себе, а не к чужим. Письмо — ключ. Разберись с ним, Тимур, а потом уже решай, кто тебе жена, а кто — экзамен на терпение.

Он молчал, но что‑то в её словах зацепило. Ночью, когда дом затих, Тимур поднялся в гостиную. Лейла сидела там, обложенная журналами по беременности, лениво листала страницы.

— Нам нужно поговорить, — сказал он, закрывая за собой дверь.

Она тут же отложила журнал, поправила платье, улыбнулась:

— Конечно, милый. Ты устал? Я сделаю тебе чай. Малыш сегодня весь день толкался, как будто чувствует, что ты должен прийти пораньше...

— Сядь, — перебил он. Голос был ровный, но в нём звенел металл.

Лейла послушно опустилась на диван, всматриваясь в его лицо:

— Ты меня пугаешь так... Что случилось?

Он сел напротив, слегка наклонившись, локти на коленях, пальцы сцеплены.

— Сегодня с тобой разговаривала Гульнара, — начал без обходных. — Она задавала тебе вопросы про письмо. Ты ей врала. Теперь будешь отвечать мне. И без истерик.

Лейла вспыхнула:

— Я ничего не врала! Почему вы все встали на сторону Раяны? Она ушла, письма пишет, клан травит, а я здесь одна...

— Лейла, — он поднял взгляд, и она осеклась. — Вопрос простой. Ты видела это письмо? В руках. Не "проходила мимо", не "случайно услышала" — видела?

Она сглотнула, отвела глаза:

— Ну... мама, кажется, держала его. Я мимо прошла, да. Но я не...

— Ты сказала, что почерк "точно её", — напомнил он. — Значит, смотрела не мимолётно. Где? Когда?

— Я... — она замялась, пальцы нервно теребили подол платья. — Я слышала, как ты с Ахмедом спорил, мама держала лист, я... взглянула. Что в этом такого?

Он медленно выпрямился.

— В этом такого, что письмо лежало у меня в кабинете, — сказал тихо. — Мама его в зале не разворачивала. Ахмед читал вслух, а потом забрал. Ты никак не могла "мимо проходить". Попробуем ещё раз.

Лицо Лейлы побледнело. Она попыталась улыбнуться:

— Ты, наверное, ошибаешься... Столько всего было, я уже путаю, где что лежало...

— Нет, не я путаю, — перебил он. — Это ты путаешься. Как и сегодня, когда рассказывала Гульнаре сразу три разных версии: "подслушала", "мама показывала", "просто догадалась по словам". — Он наклонился ближе. — Знаешь, что самое интересное? Экспертиза по почерку уже готова.

Она вздрогнула.

— Какая ещё экспертиза?..

— Та, которую Саида помогла устроить, — ответил он. — Они сравнили письмо с записками Раяны. И ещё... с тем, что ты недавно писала маме: список покупок, пожелания "к ужину". Почерк не Раяны. И очень похож на твой. Объясни мне это, Лейла.

Она замолчала, губы задрожали. Несколько секунд тянулись, как вечность. Потом вновь привычный приём — слёзы.

— Тимур, ты веришь какой‑то Саиде больше, чем мне? Какой‑то экспертизе? Это всё они подстроили! Раяна, тётки, все против меня! Я одна здесь... — она схватилась за живот. — Мне плохо...

Он резко отстранил её руку.

— Не трогай сейчас живот, — холодно сказал он. — Не смей прикрываться ребёнком, когда речь о твоей лжи. Я задаю последний раз прямой вопрос: письмо писала ты?

Она вскинула голову:

— Нет! Клянусь...

— Не ври, — голос стал жёстким, как камень. — Я уже знаю ответ. Мне нужно, чтобы ты его произнесла. Хотя бы раз в жизни без игры.

Секунда. Две. Она судорожно вдохнула, слёзы побежали сильнее, голос сорвался:

— Ну да! Да, я написала это грёбаное письмо! Довольный?! — выкрикнула, забыв про образ "бедной, тихой". — Потому что меня вы все в этом доме за мусор считаете! Потому что ты всё равно думаешь о ней, даже когда спишь со мной! Потому что она ушла, а ты продолжаешь дышать её именем! Хотела, чтобы старейшины сами тебя дожали, чтобы ты от неё отрекся перед всем кланом и жил уже нормально со мной, а не с её тенью! Я беременна от тебя, а ты бегаешь по кафе, как пацан, за её фартуком!

В комнате повисла тишина. Тимур смотрел на неё, и в его взгляде не осталось ни капли прежней мягкости — только холодная, тяжёлая злость.

— Значит так, — произнёс он медленно. — Ты не просто врала мне. Ты поставила под удар её имя, перед старейшинами, перед кланом. Ты довела её до истерики и больницы. Ты воспользовалась моей виной и её болью, чтобы отрезать нас друг от друга. И всё это — под маской "жертвы" и "беременной".

— Я... я делала это ради нас, — попыталась ухватиться Лейла. — Ради нашей семьи. Ради ребёнка. Я боюсь её, Тимур. Боюсь, что она вернётся и заберёт тебя.

— Вернётся, — резко сказал он. — Или нет — это будет её выбор, не твой. Но после того, что ты сделала, я не знаю, какое место у тебя останется в этом доме. Ребёнок — мой. Ты — тот, кто разрушил остатки доверия. И да, — он встал, — теперь я точно знаю, кого ревновать: не её, а себя к тому, кем я был до тебя. Человеком, который хоть что‑то понимал в правде.

Он вышел, не обернувшись. Лейла осталась на диване, всхлипывая, но уже без свидетелей.

На следующий день Тимур снова появился в кафе. Сел на свой привычный столик. Светлоглазый мужчина заглянул — увидел его, задумался и ушёл в другое место. Парень из соседнего магазина, увидев тяжёлый взгляд Тимура, отодвинул чаевые чуть дальше, на край, не оставив записки. Ревность Тимура теперь была не просто огнём — она стала чем‑то осознанным, почти открытым.