Слезы в цепях долга

Глава 26: Интриги Лейлы

После разговора на заднем дворе кафе Тимур стал ещё настойчивее. Он понимал, что простые слова "прости" и "вернись" не сработают, пока его собственный дом горит изнутри, а Лейла, после признания, пыталась взять себя в руки: ходила тихо, готовила отвары для мамы, гладила живот и шептала "малыш, мы справимся", но глаза её метались, как у загнанного зверя, полного паники и расчёта. Она видела, как Тимур уходит по утрам раньше обычного, возвращается поздно ночью, пропахший кофе из того проклятого кафе, где Раяна училась жить без него, и каждый раз, когда он проходил мимо, не касаясь её, не спрашивая о ребёнке, внутри Лейлы зрела новая, более изощрённая паника — не просто потерять его тело и внимание, а потерять всё: статус жены, уважение клана, будущего наследника, который должен был стать её щитом и короной. "Я не отдам его Раяне, — думала она, лёжа ночами без сна, уставившись в потолок, — ни её тень, ни воспоминание, ни место в его сердце. Она ушла — и пусть остаётся ушедшей навсегда". В голове роились планы, хитрее прежних, подкреплённые отчаянием женщины, которая чувствовала, как песок уходит из-под ног.

Утро в доме началось с обманчивой обыденности: мама Зарина на кухне резала овощи для супа, нож ритмично стучал по доске, распространяя аромат лука и специй, Лейла сидела за столом, листая журнал о беременности с картинками счастливых матерей и пухлых младенцев, но пальцы её нервно теребили страницы, сминая углы, выдавая внутреннее напряжение. Тимур спустился вниз, уже в куртке и с ключами в руке, явно собираясь уйти, не позавтракав, лицо его было осунувшимся, под глазами тени от бессонных ночей, проведённых в раздумьях о Раяне и её холодных словах "я свободна".

— Куда так рано, милый? — спросила Лейла мягко, поднимая взгляд с притворной заботой, голос её был как шёлк, обволакивающий, но в глазах мелькнула настойчивость, острая, как игла. — Завтрак не поешь? Я омлет сделала специально для тебя, с твоим любимым сыром, свежим, из фермерского рынка, и зеленью добавила, чтобы сил прибавилось. Садись, всего пять минут.

Он бросил короткий взгляд на сковороду, где омлет ещё дымился золотистой корочкой, но покачал головой, голос ровный, но отстранённый:

— На работе дела с утра, Лейла. Позже поем, не беспокойся. Спасибо, что стараешься.

Лейла встала грациозно, несмотря на "животик", подошла ближе, коснулась его руки лёгким, почти невесомым движением — жест был ласковым, интимным, но в глазах её мелькнула настойчивость, расчётливая, как у шахматиста перед ходом конём:

— Тимур, милый, нам нужно поговорить по-настоящему, не на бегу. О нас. О ребёнке. О том, что происходит в этом доме. Ты... стал совсем другим. Холодным, далёким, как будто я для тебя — мебель, а не жена. Я боюсь за малыша, он чувствует твоё напряжение, толкается по ночам, как будто спрашивает "где папа?". Давай хотя бы чаю выпьем вместе, пять минут, и я скажу, что придумала.

Он отстранился чуть заметно, рука его напряглась под её пальцами, но кивнул, садясь за стол — не из желания, а чтобы не затягивать:

— Говори. Но недолго. У меня встреча через полчаса.

Лейла села напротив, налила ему чай из заварочного чайника, аромат мяты и бергамота распространился по кухне, и начала, голос её стал тише, дрожащим, полным "искренности":

— Я знаю, что ошиблась с письмом, Тимур. Каюсь перед тобой и перед Аллахом, клянусь, что больше никогда. Это было от страха, от ревности слепой, я думала, что ты вернёшься к ней окончательно, если клан не вмешается. Но теперь я изменилась, правда. Вижу, как ты мучаешься, бегаешь в то кафе, ревнуешь к каждому мужчине, который там проходит мимо неё. Все об этом говорят. А если она уже с кем-то? Если один из этих "клиентов" её уведёт навсегда? Ты же сам говорил, что не выдержишь, если увидишь её с другим. Давай я позвоню ей сама, прямо сейчас. Скажу: "Раяна, прости меня, дуру глупую, я была ревнивой идиоткой, письмо — моя ошибка, возвращайся в дом, мы все вместе будем жить, как положено по традициям. Ты — первая жена, я — вторая с ребёнком, Тимур — глава для всех нас". Пусть приедет, поговорим все вместе, примиримся.

Мама Зарина повернулась от плиты, вытирая руки о фартук, лицо её осветилось надеждой, голос смягчился:

— Лейла права, сынок. Дом без Раяны пустой, как раковина без жемчужины. Ссоры только хуже делают, старейшины давят. Позволь ей позвонить, может, Аллах смягчит сердце Раяны.

Тимур замер, пальцы сжали пиалу так, что чай чуть плеснул через край, глаза сузились в подозрении:

— Ты предлагаешь позвонить Раяне напрямую? После всего, что натворила? После письма, после скандалов? Ты серьёзно думаешь, что она тебе поверит после первого "прости"?

Лейла кивнула быстро, слёзы блеснули в глазах — на этот раз не совсем наигранные, а смешанные с настоящим отчаянием:

— Да, серьёзно! Я готова встать перед ней на колени, если надо, извиниться лично, в глаза посмотреть. Скажу: "Раяна, сестра, прости мою глупость, я боялась потерять Тимура, но теперь вижу — дом без тебя не дом. Возвращайся, мы поделим всё по-честному, традиции соблюдем". Ты же глава, милый, поддержи меня, скажи, что это хорошая идея. Ради ребёнка. Ради мира в семье.

Он допил чай одним глотком, поставил пиалу с громким стуком, встал, глядя на неё сверху вниз:

— Хорошо. Позвони. Прямо сейчас. На громкой связи. И если хоть одно слово не то — пеняй на себя. Я слушаю.

Лейла улыбнулась нервно, достала телефон из кармана платья, пальцы чуть дрожали, набрала номер Раяны — она запомнила его от старых звонков, когда шпионила за разговорами. Гудки шли долго, потом раздался голос Раяны — уставший, но твёрдый, с фоном шума кафе:

— Алло? Кто это?

Лейла включила громкую связь, голос её стал сладким, раскаивающимся:

— Раяна, это я, Лейла. Не вешай трубку, пожалуйста. Я... звоню извиниться. За письмо старейшинам, за все...... Прости меня, дуру ревнивую, я была идиоткой полной. Возвращайся в дом, пожалуйста. Тимур ждёт тебя, мама Зарина скучает, клан нуждается в тебе как первой жене. Я обещаю вести себя хорошо, делить всё по-честному, ради ребёнка. Приезжай сегодня, поговорим все вместе.