Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 4

Глава 4

Тогда им было по двенадцать.
Ещё не совсем дети, но ещё не подростки.
Где-то посередине — в этом странном, хрупком возрасте, когда голоса ломаются, лица покрываются прыщами, а сердца начинают биться впервые по-настоящему.
Грейс сидела у себя в комнате на втором этаже, укутавшись в старый плед, который давно потерял былую мягкость, но всё ещё пах лавандой — бабушкиной сушкой, которую та раскладывала по шкафам каждую весну. На коленях лежала потрёпанная книга — «Над пропастью во ржи». Страницы были пожелтевшими по краям, некоторые — с заломами, как будто кто-то уже читал её до неё, и оставил следы. Грейс любила такие книги — с историей, с дыханием прошлого. Она читала медленно, вдумчиво, переживая за Холдена, за его гнев, за его одиночество, за то, как он ненавидит фальшь, но сам боится быть настоящим.
Окно было открыто. Оно всегда было открыто. Даже зимой, если позволял отец, она оставляла его приоткрытым на ладонь — ей нравилось, как в комнату проникает свежий воздух, как он приносит с собой запах мокрой земли после дождя, шелест листьев, пение птиц, шорох ветра в ветвях старого клёна, что рос у забора. Это был её ритуал — свежий воздух и тишина, в которой можно было слышать только собственные мысли.
Но в тот день тишина была нарушена.
Сначала — скрип тормозов. Потом — рваный, нестройный звук гитары. Не мелодия, не песня, а просто аккорды, сыгранные с такой небрежностью, что казалось, будто кто-то бьёт по струнам не для того, чтобы создать музыку, а чтобы выпустить наружу то, что давит изнутри.
Грейс нахмурилась, отложила книгу и подошла к окну. Отодвинула штору и выглянула на улицу.
И увидела его.
Ник Уолл.
Одноклассник. Сосед через дорогу. Вечная головная боль.
Он сидел на крыльце своего дома, в одной футболке, несмотря на прохладу, с потрёпанной акустической гитарой на коленях. Волосы растрёпаны, взгляд усталый, будто он не спал сутки. Рядом — велосипед, перевёрнутый, с проколотым задним колесом. Он не играл. Он страдал. Перебирал струны, не пытаясь создать что-то красивое — просто выпускал наружу то, что было внутри: раздражение, усталость, всё, что он не мог сказать словами.
Грейс наблюдала.
Он сыграл короткую, грустную мелодию — три аккорда, пауза, потом ещё два. Ничего знакомого. Ничего законченного. А потом, резко, неожиданно, ударил ладонью по струнам — громко, почти злобно — будто говорил: «Всё. Хватит».
Закрыл глаза.
Долго сидел так, опустив голову, будто сил не было даже поднять её.
Потом встал, аккуратно положил гитару в чехол, застегнул молнии, перекинул лямки через плечо. Подошёл к велосипеду, перевернул его, попробовал прокрутить педали. Колесо скрипнуло. Он сел на веслосипед.
Поднял голову.
И вдруг — посмотрел прямо в окно.
В её окно.
Грейс отпрянула.
— Ой, блин, — выдохнула она, прячась за шторой, но было поздно. Ник уже увидел и улыбнулся. Потом, не отводя взгляда, опустил одну руку с руля и помахал. Как будто они были друзьями и она не хотела его убить за каждое его появление.
— Вот придурок, — прошептала она, но в голосе уже не было ярости.
Она хотела отойти и закрыть окно, что бы вернуться к книге, но не успела. Ник вдруг резко нажал на педали, оттолкнулся — и, всё ещё с улыбкой, помахивая ей, поехал.
С одной рукой.
На велосипеде с проколотым колесом.
— Ну конечно, — пробормотала она. — Только он мог такое придумать.
И тут — бах. Ник не справился с управлением. Руль дернулся, колесо проскользнуло по мокрой листве, и Ник врезался в фонарный столб. Не сильно, но достаточно, чтобы гитара выскользнула из чехла, чтобы он рухнул на бок, чтобы велосипед упал на него, а сам он застонал, схватившись за лодыжку.
Грейс замерла.
— Вот дурак, — сказала она, но уже не шепотом.
Она цокнула языком, закрыла окно, повернулась к комнате.
— Мне до него нет дела, — сказала она вслух, будто пыталась убедить себя и села на кровать, взяв книгу. Открыла ее на той же странице. Прочитала одно предложение, второе, третье. Но слова не лезли в голову.
Перед глазами, всплыл образ Ника. Как сидит на асфальте, держится за ногу, и его гитара лежит рядом, будто мёртвая птица.
И вдруг — неожиданно, как укол совести — в груди что-то щёлкнуло.
Не забота.
Не симпатия.
Просто… человеческое.
Она вспомнила, как он сидел, опустив голову, как играл ту мелодию, как улыбнулся, когда увидел её.
И как одиноко он выглядел.
— Чёрт, — выдохнула она.
Грейс бросила книгу, встала и подошла к окну. Снова раздвинула шторы.
Он всё ещё сидел там.
Одной рукой прижимал гитару к груди, другой — тер лодыжку, смотря в землю, не пытался встать.
— Ну и лежи, — сказала она. — Может, научишься ездить.
Но ноги уже двигались.
Она сбежала по лестнице, стараясь не шуметь, но отец всё равно поднял глаза.
Он сидел в гостиной, в кресле, с газетой и очками на носу.
— Ты уже дочитала книгу? — спросил он, хмурясь. — Гулять собиралась?
— Не дочитала, — сказала Грейс, смотря то на отца, то на дверь. — Я через десять минут вернусь.
— Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты…
Но она уже выскочила на улицу, не дожидаясь окончания.
Подбежала к Нику. Он поднял глаза. Увидев ее, улыбнулся.
— О, смотрите, кто пришёл. Моя спасительница.
— Не твоя, — сказала она, скрестив руки. — Я просто вышла подышать свежим воздухом.
— Воздухом?
— У меня дом тут, — фыркнула она. — Ты как?
— Прекрасно, — он помахал рукой. — Просто отдыхаю.
— Ты упал.
— Я контролировал падение.
— Ты сломал велосипед.
— Он уже был сломан.
— А гитара?
— Она выдержит.
— А нога?
Он помолчал.
— Ну… — поморщился. — Кажется, я её подвернул.
— Естественно, — она закатила глаза. — С одной рукой на сломанном велосипеде.
— Но я же помахал, — сказал он, будто это было главное.
— Ты вообще дурак?
— Нет.
Она вздохнула, присела рядом, посмотрела на его лодыжку, которая опухла.
— Ты идти можешь?
— Конечно, — он попытался встать, опираясь на локоть, перекатываясь с боку на колени, но нога подвела — он резко поморщился, рухнул обратно на асфальт и выругался сквозь зубы.
— Ой, сиди, — Грейс резко шагнула вперёд, одной рукой толкнула его за плечо, не сильно, но достаточно, чтобы он остался сидеть. Её брови сошлись над переносицей, губы сжались — она пыталась выглядеть раздражённой, но в глазах уже не было прежней холодности. Только усталость. И лёгкое, почти незаметное беспокойство. — Ты же упадёшь опять.
— А ты поймай.
— Я не твоя нянька. Ты вообще понимаешь, что мог что-то серьёзно повредить?
— Но не повредил, — сказал он, пожимая плечами. —Я живучий.
— Пока что, — она вздохнула, поднялась, отряхнула колени. — Не двигайся.
— А если захочу?
— Тогда умрёшь, — сказала она, уже отходя к велосипеду.
Она подняла его, прислонила к забору, потом взяла гитару, осторожно открыла чехол — струны целы, корпус не треснут, только царапина на нижнем порожке. Закрыла, проверила молнию.
— Давай, вставай, — сказала она, возвращаясь. — Я тебя дотащу.
— Ты? Меня?
— Да, я, — она протянула руку, не улыбаясь. — Но если ты скажешь хоть слово, я брошу тебя здесь.
— Хорошо, — он ухватился за её руку.
Она потянула.
Он встал, пошатнулся, тут же ухватился за неё, чтобы не упасть.
— Ты лёгкий.
— Я худой, как модель.
— Ты худой, как дохлая ветка, — буркнула она, но не отстранилась.
— Ой, — он прижал руку к сердцу, театрально закатив глаза. — Обижаешь прямо.
— Идём, — она обхватила его за талию, крепко, чтобы он не падал, и они медленно двинулись в сторону его дома. Шаг за шагом, с перерывами, когда он стискивал зубы от боли. Ветер играл прядями её волос, она старалась не смотреть на него, но чувствовала каждый его вздох, каждое движение.
Когда они добрались до крыльца, Ник на мгновение оперся на перила, потом открыл дверь.
— Твоя бабушка дома? — спросила Грейс, остановившись на пороге.
— Она ушла в магазин, — сказал он тихо, с лёгкой печалью в голосе. — Сказала, вернётся через час.
Грейс кивнула и, не колеблясь, вошла.
Дом был старым. Не запущенным, но… уставшим. Стены — тёмные обои с выцветшими пятнами, пол — скрипучая доска, по которой не хотелось ходить босиком. В воздухе висел запах табака, старого дерева и чего-то сладковатого — вероятно, чай с мёдом, который бабушка пила каждый вечер.
— У тебя тут… — она остановилась, оглядываясь. — Тихо.
— Всегда тихо, — сказал он, опускаясь на старое кресло у окна. — Особенно когда она на работе.
Грейс подошла к кухне и открыла морозильную камеру. Внутри — замороженная курица в пакете, пачка пельменей, несколько брикетов льда.
— Ты серьёзно? — она повернулась к нему. — У тебя нет грелки?
— А зачем? — он пожал плечами. — Я не болею.
— Ну, ты точно не человек, — пробормотала она, достала курицу, нашла в шкафу старое полотенце, завернула пакет и, не спрашивая разрешения, села рядом, прижала его к его лодыжке.
— Ой, холодно — взвыл он, пытаясь отстраниться.
— Сиди, — приказала она. — Это поможет.
Он замер, смотрел на неё с удивлением.
— А ты… знаешь, что делаешь?
— Я читала, — сказала она просто. — У тебя есть бинт?
— В аптечке. На навесной полке в кухне.
Она кивнула, встала, нашла аптечку — старую, потрёпанную, с крестом, выцветшим до серого. Внутри — бинт, пластырь, йод, пара таблеток, давно просроченных.
— Ты вообще когда-нибудь этим пользовался? — спросила она, разматывая бинт.
— Только чтобы перевязать гитарную струну, — ответил он.
— Вот и лежи, — она вернулась, села на корточки перед ним. — Держи курицу.
Он подчинился.
Она аккуратно, но уверенно начала обматывать его лодыжку, плотно, но не туго. Пальцы её были прохладными, движения — чёткими, как будто она делала это не впервые.
— Ты лечишь всех, кого сбивает с ног? — спросил он, глядя на неё сверху вниз.
— Только тех, кто падает под моими окнами, — сказала она, не поднимая глаз.
— Тогда мне повезло, — он улыбнулся.
Она не ответила, но уголки её губ дрогнули.
Когда бинт был на месте, она отступила, оценивая свою работу.
— Не снимай минимум два часа, — сказала она. — И не нагружай.
— А если надо будет убегать от тебя?
— Тогда ты труп, — сказала она, но уже без злости.
Она встала, огляделась. На стене — несколько фотографий в старых рамках. Она подошла поближе, чтобы рассмотреть. На одной — мужчина в кожаной куртке, с электрогитарой в руках, на сцене. Тёмные волосы, длинные, закрученные за уши. Глаза закрыты. Улыбка — дикая, свободная.
— Это твой отец? — тихо спросила она.
— Да, — сказал Ник. — Он играет в группе.
— А сейчас?
— А сейчас гастролирует где-то. Редко звонит.
Она кивнула, не спрашивая больше. Следующая фотография — вся семья. Маленький Ник между мамой и отцом. Бабушка в заднем ряду. Все улыбаются. Дом. Лужайка. Лето.
— До того, как всё развалилось, — сказал он, почти шёпотом.
— Да, — она коснулась рамки кончиками пальцев. — До.
Ещё несколько — он и бабушка.
На рыбалке.
У ёлки.
На пляже.
Он — младше, но уже с этой улыбкой. Она — седая, но с тёплыми глазами.
Грейс постояла, глядя на них, а потом отошла.
— Ты останешься? — спросил он, когда она уже направлялась к двери.
— Нет, — сказала она, уже на пороге. — Я книгу не дочитала. Пока.
Но, закрывая дверь, она всё же улыбнулась — тихо, почти незаметно, будто сама не хотела признавать, что это произошло. А он остался сидеть в старом кресле, с замороженной курицей, обёрнутой в полотенце, прижатой к лодыжке, с аккуратно наложенным бинтом и с мыслью, что, возможно, это падение стало самым удачным в его жизни.
Прошли годы. Школа сменилась старшей школой, детские ссоры обросли горечью, а между ними повисла странная, неопределённая ненависть — не настоящая, но и не притворная, скорее привычка держаться на расстоянии. Но каждый раз, когда Ник оказывался в беде — действительно или напоказ — Грейс приходила. Не потому что прощала. А потому что не могла иначе. Она сама себя винила за эту мягкосердечность. Она ненавидела себя за то, что каждый раз, услышав его стон, видя, как он корчится от боли, даже тогда, на стадионе, все равно помогала. Даже если он сам виноват. Даже если это была игра.
В тот день в старшей школе Грейвленд-Хай наступил обеденный перерыв, и как обычно, двор наполнился шумом, смехом, криками и толпами студентов, рвущихся в столовую. Грейс, как всегда, решила избежать давки — она взяла ланч, завёрнутый в клетчатую салфетку, и направилась к своей любимой лавочке под старым клёном, где тень и тишина позволяли спокойно поесть и подготовиться к следующему уроку. Но, выйдя во двор, она резко остановилась, потому что тишина исчезла.
У небольшой деревянной сцены, установленной у баскетбольной площадки, собралась толпа — студенты стояли, сидели на траве, кто-то даже влез на скамейки, чтобы лучше видеть. А на самой сцене, сидя на краю, с ногами, свисающими вниз, с гитарой на коленях, был он — Ник. Он перебирал струны, не спеша, с закрытыми глазами, будто погружённый в свой мир, и даже не смотрел в сторону толпы.
— Ну уж нет, — прошептала Грейс, останавливаясь как вкопанная. — Мало того, что я слышу его гитару каждое утро из дома напротив, так ещё и здесь?
Она уже хотела развернуться и нырнуть обратно в школу, скрыться в библиотеке или в пустом классе, но не успела — врезалась в кого-то. Сильное тело, твёрдое, но не грубое. Она пошатнулась, чуть не упала, но чьи-то руки тут же схватили её за локти, удержали, не дав упасть.
— Ой, извини, — выдохнула она, отпрыгивая, сердце заколотилось, дыхание сбилось.
Подняла глаза — и замерла. Перед ней стоял Шон Марлоу. Его темные волосамы, чуть растрёпались от ветра, карие глаза, в которых всегда было что-то тёплое, и лёгкая улыбка, будто он знал какой-то секрет, который хотел ей рассказать — все в его образе казалось восхитительным.
— Ты в порядке? — спросил он, качая головой, но сам улыбался. — Грейс?
— Да-да, — она запнулась, голос дрогнул, щеки тут же запылали. — Я просто… не заметила. Извини.
— Да что ты извиняешься? — он провёл рукой по плечу, будто смахивая невидимую пыль. — Ты куда-то спешишь?
— Нет, — она опустила глаза, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — Я просто хотела вернуться в школу. Никуда не спешу.
— Не хочешь посмотреть и послушать со мной, как выступает Ник?
Грейс обернулась к сцене. Она посмотрела на Ника — и тут же поймала его взгляд. Он улыбнулся, не доброжелательно, а с лёгкой издёвкой, и подмигнул Шону.
— Нет, — сказала она тихо, почти про себя. — Мне не хочется.
Но Шон уже потянул её за руку.
— Пойдём, — сказал он, улыбаясь искренне, тепло. — Ты же знаешь, он играет хорошо.
— Конечно, знаю, — сдалась она и пошла рядом с ним к сцене, где Ник устраивал свой несанкционированный концерт посреди школьного двора.
Вокруг собралась толпа — кто-то сидел на траве, кто-то стоял, кто-то записывал на телефон. У него была своя аудитория, поклонницы, которые визжали от каждого аккорда, но он никогда не собирался делать из этого карьеру. Пока что это было просто баловством, но с настоящим мастерством.
Грейс и Шон встали рядом с Дэном и Лексом. Ник пробежал взглядом по друзьям, потом медленно опустил глаза на неё.
— А вот и главная гостья, — сказал он, не скрывая сарказма. — Та, что вдохновляет меня на написание песен.
Грейс сжала зубы. Она знала, что это ложь, что он никогда не писал о ней. Ну или, если и писал, то только чтобы поиздеваться.
Несколько девчонок с завистью и ревностью уставились на неё, кто-то тихо крикнул:
— Как романтично
— Да, просто сказка, — фыркнула ее подруга, прикрывая рот ладонью.
Ник не стал объявлять название песни. Просто провёл пальцами по струнам — чисто, плавно, с лёгкой задержкой на каждом звуке, будто наслаждался каждым вибрирующим оттенком. И запел — негромко, с ленцой, с лёгкой хрипотцой, как будто просто разговаривал с толпой, но в каждом слове была насмешка:
Она ходит по школе, как будто в библиотеке,
Где каждый шаг — на грани тишины.
Говорит шёпотом, будто боится разбудить стены,
А в глазах — целый мир, но он скрыт от весны.
Прячет руки в карманы, будто в них — запрещёнка,
Улыбку — как тайну, что нельзя никому.
Все кричат, а она растворяется в шуме,
Как будто её здесь и вовсе не найти.
Грейс сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, а костяшки побелели. Это было не просто выступление — это был позор, тонко завёрнутый в мелодию, разыгранный прямо посреди школьного двора при всех, кто мог слышать.
Ник не кричал, не орал, не обзывал — он просто описал её, как персонажа из комедии, как девочку, которая живёт в собственном мире, где слишком громко дышать — уже нарушение правил. И теперь, стоя среди толпы, она чувствовала на себе взгляды — не злые, но любопытные, с лёгким оттенком насмешки, как будто все вдруг увидели в ней то, что раньше просто не замечали. Кто-то хихикнул, кто-то перешёптывался, кто-то смотрел прямо на неё — на бледную, напряжённую, сжавшую губы в тонкую полоску.
В этот момент она поймала его взгляд. Ник смотрел прямо на неё, не отводя глаз, и улыбался — не восторженно, не злорадно, а с лёгким вызовом, с той самой ухмылочкой, от которой хотелось броситься вперёд, сорвать гитару с его колен, швырнуть её об сцену и заставить замолчать навсегда. Но она не двинулась. Стояла, как вкопанная, сжав челюсти, сжав сердце, сжав каждую мышцу, чтобы не дрогнуть, не убежать, не дать ему этого удовольствия — видеть, как она сломалась.
Потому что знала: если сейчас уйдёт, он победил.
А если останется — пусть знает, что она не та, кого можно унизить парой строк и красивым голосом.
Она — та, кто всегда остаётся.
Даже когда больно.
Даже когда стыдно.
Особенно тогда.