Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 5

Глава 5

Тёплым осенним деньком, когда солнце уже не щедро, но уверенно грело асфальт, Грейс шла домой со школы, плотно вставив наушники, будто пыталась отгородиться от всего мира. Музыка лилась в уши, но не успокаивала — совсем наоборот. После того как Ник спел ту песню посреди школьного двора, прошло уже почти две недели, а шепотки не утихали. Кто-то косился, кто-то хихикал, кто-то, не зная всей подоплёки, повторял строчки как мем, будто она и вправду персонаж из комедии. Её будто выставили на посмешище, не криком, не оскорблениями, а с этой мерзкой, изысканной насмешкой, завёрнутой в поэзию. Она не любила внимания — особенно такого. И с каждым днём она всё сильнее ненавидела Ника, ненавидела не только за ту песню, но и за то, что он продолжал сидеть каждое утро на подоконнике своего окна, играть на гитаре, чтобы мешать ей спать, будто издевка не закончилась, а просто перешла в другую фазу.
Даже сейчас, с наушниками, музыка не помогала. Совсем. Джесс листала плейлисты, переключаясь с классики на попсу, с попсы — на рэп, потом на джаз, но ничего не ложилось на душу. В итоге, почти случайно, она наткнулась на рок — старый, грубоватый, с тяжёлым битом и хриплым вокалом, и оставила. Ей было уже всё равно. Она шла по своей улице, уже видела дом, почти дошла, и собиралась выключить музыку, снять наушники и снова уйти в книги — в чтение, в коллекционирование, в любое занятие, лишь бы отвлечься, лишь бы не думать о нём, о его голосе, о его улыбке, о его пальцах на струнах.
Но в этот момент из её уха резко выдернули наушник.
Она вздрогнула, остановилась, резко обернулась — и увидела его.
Ник.
Он уже вставил наушник себе в ухо, слушал, слегка покачивая головой в такт, потом вынул, смотря на неё с искренним удивлением.
— Не знал, что ты слушаешь рок, — сказал он, кивая в такт музыке. — Кажется, мне пора обзавестись электрогитарой.
— Что опять прицепился? — резко спросила она, хватаясь за провод. — Отдай!
— А ты чего такая злая? — он отступил на шаг, удерживая наушник и улыбаясь. — Я просто хотел узнать, что у тебя в голове. Неужели это и есть твой внутренний мир?
— Мой внутренний мир — это то, чего тебе никогда не понять, — огрызнулась она, пытаясь вырвать провод. — Отдай, а не то вырву у тебя гитару из рук и сожгу на твоих глазах.
— Ого, — он поднял бровь, не переставая улыбаться. — Какие угрозы пошли.
— Ты просто несносный, — она сжала кулаки. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Ты уже унизил меня перед всей школой, разве этого мало?
— Я не унизил, — он пожал плечами. — Это незаконченная песня, но она будет полной и ты удивишься , что она вовсе не унижение.
— Ты выставил меня как диковинку, — её голос дрожал. — Как ту, что не умеет жить, как все.
— А ты и не живёшь, как все, — он посмотрел на неё серьёзно, и на мгновение улыбка исчезла. — Ты прячешься. В книгах, в тишине, в этих своих наушниках. Но ты слушаешь рок. Значит, где-то внутри — бунт. Просто ты боишься его выпустить.
— А ты вообще не имеешь права судить, — она выхватила наушник и резко натянула его обратно. — Ты — просто шут, который играет на гитаре, чтобы все смотрели на него. Тебе плевать на чувства людей.
— Может, и плевать, — он сунул руки в карманы, пожал плечами. — Но я хотя бы не притворяюсь, что мне всё равно.
— А я и не притворяюсь, — она сжала зубы. — Я просто не хочу быть частью твоего спектакля.
— А ты уже часть, — он усмехнулся. — Просто пока не поняла.
Она посмотрела на него — в глазах стояла злость, обида, но и что-то ещё, что она не хотела признавать.
— Не подходи ко мне, — сказала она тихо, но твёрдо. — Никогда!
— А если я снова сыграю? — он достал из рюкзака мини-метроном, покрутил в пальцах. — Утром. На подоконнике. Только с электрогитарой.
— Тогда я вызову полицию, — она развернулась и пошла прочь. — И скажу, что есть хам, который мешает спать.
— Скажи, что это мой сольный концерт, — крикнул он ей в спину. — Билеты уже распроданы.
Она не обернулась.
Шла быстро, сжав плечи, будто пыталась уменьшиться, стать незаметной, исчезнуть в себе. Сердце билось где-то в горле, нервы натянулись, как струны на его гитаре, и она боялась, что если остановится — разорвётся. Смеяться? Плакать? Кричать? Всё это было слишком близко, слишком реально.
Грейс зашла домой, и тишина ударила по ушам. Не та уютная, привычная тишина вечера, а густая, напряжённая, будто дом затаил дыхание. В прихожей пахло старым деревом и чаем, часы на стене тикали, отсчитывая секунды, как будто зная, что сейчас произойдёт нечто важное. Она сняла кроссовки, поставила их аккуратно, как всегда. Она уже собиралась подняться в комнату, упасть на кровать и, может быть, наконец-то удариться головой об стену — просто чтобы почувствовать что-то настоящее, что-то, что не связано с Ником, с его песнями, с этими взглядами, с этой вечной игрой.
Но только она поставила ногу на первую ступеньку лестницы, как услышала:
— Грейс.
Голос отца.
Она замерла.
Он сидел на диване в гостиной, спиной к окну, свет уличного фонаря падал на него сбоку, подчёркивая седину в висках, глубокие морщины у глаз. Очки лежали на макушке, как будто он только что сорвал их с лица в раздражении. Его пальцы сжимали лист бумаги — школьный отчёт, поняла она сразу. Тот самый, который она вчера оставила на кухонном столе, забыв спрятать.
— Подойди.
Она подошла. Медленно, будто идти по льду, боясь, что он треснет.
Он посмотрел на неё — не гневно, но с такой усталостью, с таким разочарованием, что ей стало хуже, чем от крика.
— Что происходит, Грейс? — спросил он, голос низкий, сдержанный. — Твои оценки упали. По математике — «В». По химии — «В».
Она опустила глаза.
— Это не ты, — продолжил он. — Ты всегда была умной. Старательной. А теперь? Учительница пишет, что ты не участвуешь в обсуждениях, сидишь на уроках, как будто мысли твои где-то далеко.
Она сглотнула. Начала сдирать кожу на кутикуле — мелкая, нервная привычка, которую не могла побороть. Пальцы дрожали.
— Я стараюсь, — прошептала она.
— Стараешься? — он покачал головой, голос стал твёрже. — Лиам в твоём возрасте уже свободно говорил на французском и немецком. Он поступил в Оксфорд по конкурсу, получил стипендию, а сейчас работает в международной компании. Он строит карьеру. А ты?
Она сжала губы.
— Почему ты не можешь быть хоть немного как он? — спросил он, и в его голосе не было злобы, но было что-то хуже — сожаление. — Он никогда не давал повода для беспокойства. Ни разу. А ты… ты будто сдаёшься.
Каждое слово впивалось, как игла.
Она кусала внутреннюю сторону щеки, потом — губу, чтобы не заплакать. Сжала кулаки за спиной, ногти впились в ладони.
— Я не Лиам, — прошептала она.
— Верно, — сказал он. — Ты не он. И, видимо, никогда не будешь.
И в этот момент что-то внутри неё лопнуло.
— А ты вообще смотрел, как я стараюсь? — её голос дрогнул, но не сломался. — Ты видел, сколько часов я сижу за столом? Сколько раз я переписывала эссе, чтобы оно было идеальным? Сколько раз я пропускала перемены, чтобы подготовиться к контрольной?
Он открыл рот, но она не дала ему говорить.
— Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не чувствую, как все смотрят на меня, как сравнивают с Лиамом? Как будто я — ошибка, которую нужно исправить?
— Грейс, я просто хочу, чтобы ты достигла чего-то, — сказал он, повышая голос.
— Достигла чего? — выкрикнула она. — Чтобы ты наконец мной гордился? Чтобы мать перестала смотреть на меня с этим сочувствием, будто я больна?
— Это не повод терять контроль, — резко сказал он.
— А ты вообще знаешь, что я чувствую? — её глаза блестели, но слёз не было. — Ты вообще видишь меня? Или только свои ожидания?
— Я вижу, что ты теряешь себя, — сказал он.
— А может, я просто устала быть той, кем вы хотите меня видеть? — вырвалось у неё, голос уже не дрожал, он звучал чисто, резко, как удар по стеклу. — Ха! А зачем вообще это всё? Чтобы вы мной гордились? Чтобы в школе считали меня лучшей? Чтобы все вокруг думали: «О, Грейс Вейнторн — идеальная»?
Она замолчала.
Тяжело дышала.
Руки дрожали.
Мать выбежала из кухни, в руках — полотенце, лицо растерянное, глаза полны тревоги.
— Что происходит? Дорогой, что случилось?
— А для кого это всё? — прошептала она, глядя в пол, но голос был ясным, холодным, как лёд. — Я стараюсь. Я действительно стараюсь быть лучше. Чтобы вы меня замечали. Чтобы вы гордились. Чтобы никто не говорил, что я — неудачница. Но…
Она подняла глаза. Посмотрела на родителей. Отец хмурил брови, сжимал губы, как будто сдерживался, чтобы не сказать что-то ещё. Мать стояла, не зная, что делать, смотрела на дочь, но не подходила, будто боялась.
— Я и сама не знаю, кто я, — прошептала Грейс.
И в этом признании не было слабости. Была боль. Глубокая, тихая, выжженная годами сравнений, ожиданий, попыток втиснуться в рамки, которые никогда не были её.
Она развернулась и пошла в свою комнату. Быстро, почти спотыкаясь на лестнице. Залетела в туда, захлопнула дверь, повернула ключ. Потом села на пол, прислонилась спиной к двери, обхватила колени руками.
Ей было невыносимо обидно.
Родители вечно навешивали рамки, но она всегда старалась. Да, оценки с «А» упали до «В» по двум предметам — но разве это катастрофа? Разве она не заслуживает похвалы за то, что не сдалась? Почему её вечно сравнивают с братом, с его безупречной биографией, с его невозможным идеалом? Они ведь совсем не похожи.
Она мечтала вдохнуть свежего воздуха. Хоть раз. Хоть один раз почувствовать, что её хвалят не за оценку, а за смелость. Не за успех, а за попытку.
Она сдерживая слёзы, подошла к окну.
Подняла глаза.
Посмотрела на окно.
На улице уже смеркалось. Лёгкий ветер шевелил занавеску, будто звал. За стеклом — темнота, свобода, неизвестность. Дом напротив — его дом — освещён. В комнате Ника свет был включён, шторы не задёрнуты. Он сидел у окна, держал гитару, но не играл. Просто смотрел в потолок, будто пытался прочитать в трещинах старой штукатурки что-то, что никто другой не мог увидеть.
В комнате пахло древесным лаком, кофе и старыми виниловыми пластинками, которые он так и не убрал с пола. На стене — постеры легендарных панк-групп, кое-где ободранные, будто их не раз срывали, а потом возвращали на место. На столе — открытый ноутбук, в котором играла тихая инструментальная композиция, и недопитая кружка чая, давно остыла.
Ник не шевелился. Только пальцы правой руки машинально перебирали струны, не создавая мелодии — просто звуки, как дыхание.
Он думал о своём отце.
Не о человеке, а о голосе. О коротких звонках, которые приходили раз в месяц, всегда в неудобное время — то когда он спал, то когда был в школе. О том, как этот голос, грубоватый, уставший, но всё ещё харизматичный, звучал из динамика:
— Привет, сын. Как дела?
— Нормально, — всегда отвечал Ник.
— Хорошо. Слушай, мне нужно пару тысяч. На билет. В Прагу. Концерт.
— Ага.
— Я тебе потом верну.
— Конечно.
— Ну, держись. Удачи.
— Угу.
— Пока.
И всё. Ни вопросов. Ни интереса. Ни «как учёба», ни «кто твои друзья», ни «ты играешь на гитаре?» — хотя, конечно, отец знал. Он сам когда-то учил его первым аккордам, когда Нику было девять. Но теперь это было не важно. Важны были деньги и его мечта.
Он думал о том, как отец — человек, который гастролировал по миру с собственной группой, который пел перед тысячей, который называл себя «свободным духом» — не мог найти времени, чтобы просто поговорить. Чтобы спросить, как он живёт. Как он спит. Не скучает ли.
А бабушка — мать отца — сидела внизу, в гостиной, пила кофе и курила сигарету, как всегда. Седая, с морщинами, в которых было больше любви, чем во всех словах его отца. Она воспитывала его, когда мать ушла, а отец уехал в турне и так и не вернулся домой по-настоящему.
Она кормила его, штопала куртку, слушала, когда он играл, и никогда не говорила: «Почему ты не такой, как все?» Она говорила: «Ты — другой. И это хорошо.»
Но даже она не знала всего.
Не знала, как он ненавидит эти звонки.
Не знала, как он стыдится, что даёт деньги, которые она откладывает на будущее. Не знала, как он иногда смотрит в окно и думает: «А вдруг и я так уеду? Навсегда. Оставлю всё. Просто исчезну.»
И в этот момент он увидел её.
Грейс.
На подоконнике своей комнаты, на втором этаже, освещённая тусклым светом настольной лампы, которая бросала длинные тени на стену. Босые ступни свешивались вниз, пальцы слегка сжимались, будто чувствовали приближение холода, приближение свободы, приближение безумия. Волосы растрёпаны, один локон упал на глаза, но она не отвела его. Пальто было накинуто на плечи, как щит, свитер застёгнут не по порядку — верхняя пуговица застёгнута на третью, вторая болталась свободно. Она выглядела не как идеальная ученица, не как дочь, которая всегда делает всё правильно.
Ник замер.
Гитара, которую он держал на коленях, тихо соскользнула и упала на пол с глухим бум. Он даже не посмотрел.
Сердце ударило сильнее, будто пыталось предупредить: это не шутка. Это реально.
Он не стал думать. Просто распахнул своё окно, резко, с лёгким скрипом старых петель. Ветер ворвался в комнату, поднял листы с нотами, но он не обратил внимания.
— Эй, — крикнул он, но тут же осёкся, пригнулся, понизил голос до шёпота, который всё равно прозвучал громко в тишине вечера. — Не прыгай. Ты не умрёшь, конечно, но, скорее всего, сломаешь что-нибудь — например, ногу, гордость или мою репутацию, если тебя поймают и скажут, что это я виноват.
Грейс резко обернулась — и швырнула в его окно… тот самый розовый тапок, только правый.
Он инстинктивно поймал его на лету, как мяч, как письмо с фронта, как знак, что игра началась.
На булавке, аккуратно приколотой к внутренней стороне тапка, висела сложенная бумажка.
Он снял её, развернул, поднёс ближе к свету.
Там было написано:
«Так и знала, что ты будешь кричать из своего окна, придурок. Пишу это заранее, чтобы не слушать твои дурацкие предупреждения. Я не собираюсь прыгать. Просто хочу посидеть здесь — на краю, где стены дома не давят.
P.S. Если начнёшь читать нотации — швырну еще один тапок. Обещаю.»
Он перечитал дважды.
Потом посмотрел на Грейс.
Она сидела, подбородок чуть приподнят, глаза — на звёздах. Луна освещала её профиль, будто вырезала из тьмы. Свет играл на её лице — то скользил по скуле, то прятался в тени, то вспыхивал в глазах, как искра. Волосы ловили серебро, будто её голова была окутана тонкой паутиной света. Ноги свешивались в пустоту, но она не боялась. Она не смотрела вниз. Она смотрела вверх — туда, где небо было чёрным, но не пустым.
Она выглядела волшебно.
Не красиво — это слово было слишком простым.
Она выглядела как сон, который не хочется заканчивать.
Как песня, которую ещё не написал.
Как момент, который нельзя поймать, но можно запомнить.
Ник ничего не сказал. Он аккуратно положил её правый тапочек рядом с левым — в выдвижной ящик под столом, где раньше хранил старые струны и сгоревшие свечи. На секунду задержал взгляд на этой паре: два розовых, потрёпанных, с маленьким сердечком на пятке. Уголок его рта дрогнул — он чуть улыбнулся. У него была пара тапочков. Её тапочков.
Он закрыл ящик. Сел на подоконник, прижал колени к груди, обхватил их руками. Смотрел то на Грейс, то на звёзды.
И вдруг — память всплыла сама...
Тогда он шёл по улице, уже стемнело. Только фонари бросали на асфальт жёлтые лужи света. Он только что расстался с друзьями после вечеринки у кого-то в гараже — пили колу, слушали музыку, смеялись над глупыми шутками. Настроение было отличным. Он кружился, размахивая рюкзаком, как будто это был не рюкзак, а меч.
Потом останавливался, запрокидывал голову и смотрел на звёзды, считал, сколько может увидеть за раз. Потом снова пускался в бег — прыжками, как будто боялся, что ночь закончится раньше, чем он доберётся домой.
Он уже был почти у своего дома, как по привычке — сам не знал почему — повернул голову к дому Вейландов.
Сначала посмотрел в окно Грейс. Там было темно.
Но потом — на крыльцо.
И увидел её.
Она сидела на нижней ступеньке, обхватив колени, в том самом розовом свитере, который казался слишком большим для неё. В руке — блокнот, в другой — ручка. Подбородок опущен, но глаза подняты к небу. Потом — вниз, к бумаге. Пишет. Потом снова вверх.
Ник замер.
Ему стало любопытно. Что она делает? Считает звёзды? Пишет стихи? Составляет список того, как ненавидит среднюю школу?
Он сделал шаг. Потом ещё один. Переступил через воображаемую черту — границу их двора.
— Эй, — сказал он, ещё до того, как успел подумать.
— Не заходи на мой двор, — раздался её голос.
Он замер.
Она даже не посмотрела на него. Продолжала что-то писать в блокноте, будто его вообще не существовало.
— Я просто хотел спросить, что ты делаешь, — сказал он, оставаясь на месте.
— Не твоё дело, — сухо бросила она, не отрываясь от страницы. — Иди домой.
Ник хмыкнул, но не сдвинулся с места. Он прищурил глаза, скрестил руки на груди и начал сверлить её взглядом, будто пытался прочитать, что она пишет, одним только усилием воли.
— Ты что, любовное послание для меня пишешь? — протянул он с издёвкой, нарочито приложив ладонь к сердцу. — Ну наконец-то.
Грейс резко подняла голову. Брови нахмурились, глаза вспыхнули — как будто кто-то включил в них свет.
— С ума сошёл? — фыркнула она. — Ещё чего! Я ищу созвездия и записываю их.
— О, — протянул Ник, делая шаг ближе. — Ага. Созвездия. Конечно. А я уже подумал: может, ты наконец-то признала, что влюблена в меня с начальной школы, но до сих пор не могла собраться с мыслями.
— Да ты вообще в здравом уме? — она захлопнула блокнот и встала, глядя на него сверху вниз с крыльца. — Когда я рассказывала , что ты мне снился, там не было большой любви. Там была драма, где ты помер.
— Жаль, — он приложил руку к виску, будто вспоминая. — Я был в отличной форме. В джинсах, в кожаной куртке, с гитарой…
— Это был сон про акулу, — холодно сказала она. — Просто ты стоял рядом.
— Ну, всё равно — я был в кадре. Значит, важная часть.
— Ты — фон, — отрезала она. — Как мусорная бак на заднем плане.
— О, резко, — он театрально схватился за сердце. — А я-то думал, мы с тобой — как Ромео и Джульетта. Только с более острыми шутками и меньшим количеством смертей.
— Мы — как я и моя аллергия на твоё присутствие, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной. — Уходи. Я не хочу, чтобы ты портил мне вечер.
— А ты уже портишь мне, — бросил он, не отступая. — Стоишь тут, как мрачная поэтесса из дешёвого романа, смотришь на звёзды, пишешь про них… Да ты просто боишься признать, что тебе скучно.
— А ты боишься признать, что тебе не на что смотреть, кроме как на меня, — она резко обернулась. — Почему ты вообще здесь? У тебя же, наверное, есть концерт? Или ты забыл, как играть, и теперь шатаешься по ночам, пытаясь вспомнить аккорд?
— Задела, — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёмное. — А ты, значит, теперь разбираешься в музыке?
— Достаточно, чтобы знать, что ты — шум, — сказала она. — Громкий, бесполезный шум.
— А ты — тишина, — ответил он, и в голосе вдруг не было насмешки. — Только не потому что спокойная. А потому что никому не интересно слушать, что ты говоришь.
Она замерла.
На секунду — настоящая тишина.
Даже ветер перестал шевелить листья.
— Уходи, — сказала она тихо. — Прямо сейчас.
— А если не уйду?
— Тогда я закричу, что ты лезешь в мой дом, и отец вытащит тебя за шиворот.
— А твой отец приехал с конференции? — Ник скрестил руки на груди, приподняв бровь. — Или он всё ещё в Женеве, у своего коллайдера, где, по слухам, пытается создать чёрную дыру, чтобы наконец исчезнуть из дома и не слушать, как ты на него жалуешься?
Грейс резко обернулась, глаза вспыхнули.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — прошипела она. — Он не «пытается создать чёрную дыру». Он участвует в международном исследовании по стабильности высокоэнергетических частиц в условиях, приближённых к первым моментам после Большого взрыва.
— Ого, — Ник театрально отступил на шаг, приложив ладонь к груди. — Прямо доктор наук. А я-то думал, ты просто заучка, а ты уже готова лекцию читать.
— Я не «заучка», — сказала она, сжимая блокнот. — Я просто не тупею от рок-музыки, как некоторые.
— Ага, — он ухмыльнулся. — Зато ты, видимо, тупеешь от звёзд. Что ты там пишешь? Список, как стать идеальной дочкой? Или, может, очередной доклад для папиного коллеги, который приедет на ужин и будет хвалить, какой у него гениальный ребёнок?
— Ты ничего не знаешь, — тихо сказала она. — Мне приходится быть идеальной.
— О, — Ник на миг замер. — Значит, ты не идеальная.
— А ты хоть кем-то считаешься? — бросила она. — Или ты просто «сын неизвестного рокера», который живёт за счёт прошлого и шутит над другими, потому что сам не знает, кто он?
Он не ответил.
Только сжал губы.
— Ты попала, — сказал он наконец. — Но не думай, что это делает тебя лучше.
— Я и не думаю, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы ты перестал делать вид, что всё это — игра.
— А ты — перестань делать вид, что не боишься, — ответил он. — Ты сидишь тут, записываешь звёзды, будто они тебя слушают. Но ты даже не смеешь назвать одну из них своим именем.
Она замолчала.
Потому что он был прав.
На последней странице её блокнота — не было звезды «Грейс».
Было только одно, обведённое тонкой линией, написанное почти неразборчиво, будто она стирала и писала снова:
«Созвездие придурка Ника».
— Уходи, — повторила она, но уже без злости.
— Ухожу, — сказал он, делая шаг назад.
Грейс снова посмотрела на звёзды.
И тогда — время словно сжалось.
Прошлое растворилось в тишине ночи, как дым.
Остались только они — двое, разделённые узким переулком, но соединённые одной линией неба.
Сейчас.
Она сидит на подоконнике своей комнаты, ноги свешиваются в пустоту, пальто накинуто на плечи.
Он — на своём подоконнике, в той же позе, в которой сидел тогда: колени прижаты к груди, руки обхватывают их, подбородок опущен. Гитара лежит рядом, не играет.
Между ними — тишина.
Не неловкая.
Не пустая.
А такая, в которой можно дышать.