Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 8

Глава 8
Прошло пять дней с тех пор, как выпускники вернулись с поездки к морю. Школа снова вошла в привычный ритм: звонки, уроки, перемены, домашние задания. Но для Грейс всё изменилось. Не внешне — она всё так же приходила вовремя, сидела на первых партах, делала заметки, отвечала у доски. Но внутри — полный хаос.
Она проснулась в шесть утра, как и всегда. Без будильника. Обещание отцу висело над головой, как дамоклов меч: «Ты должна решить, куда поступаешь. Должна пройти все пробники. Должна быть готова». Она кивнула тогда, с серьёзным лицом, будто уже всё решила. А на самом деле — не могла сосредоточиться. Потому что мысли упрямо возвращались к одному человеку. К Нику.
С тех пор как они вернулись, он будто стал другим. Вернее — стал невидимым. Он ходил в школу, сидел на уроках, шутил с Дэном, смеялся с Лексом и Шоном, отвечал учителям, как будто ничего не изменилось. Но стоило Грейс появиться — он будто переставал её замечать. Ни насмешек. Ни подначек. Ни одного взгляда. Ни единого слова. Полное игнорирование — но не грубое, не враждебное. Просто будто её больше не существовало.
И это сводило её с ума.
Особенно — утро.
Раньше, ровно в семь, из-за стены, из дома Уолов, доносилась гитара. То задумчивая мелодия, то что-то резкое, дерзкое, как будто специально, чтобы вывести её из себя. А она, засунув голову под подушку, шипела: «Опять этот придурок» — и втайне привыкала к этому звуку, как к будильнику, как к началу дня. Это был ритуал. Её раздражение — часть утра.
Но уже пять утр подряд — тишина.
Семь часов.
Никакой музыки.
Она сидела за столом, ручка в руке, перед глазами — пробник по математике. Но цифры плыли. Уравнения не складывались. В голове — только Ник и его песня у костра.
— Да что со мной? — прошептала она, откидываясь на спинку стула. — Он же Ник. Ник Уол. Шутник. Раздражитель. Враг. Придурок.
Но мысль не слушалась.
Она встала. Прошлась по комнате. Остановилась у окна.
Дом Уолов — прямо напротив. Его комната — на втором этаже. Окно — зашторено.
Раньше оно всегда было открыто. А теперь — плотно закрыто. Занавески не шевелятся. Ни звука. Ни движения.
— Может, он болеет? — пробормотала она.
Фыркнула.
Но внутри — тревога. Лёгкая, едва уловимая.
Она схватила тапок. Новый. Белый. С плюшевой подкладкой. Ещё не носила.
И — резко — пульнула в его окно.
Тапок ударился о стекло с глухим тук и упал во двор, на клумбу.
Тишина.
Никакой реакции.
— Ну и ладно, — сказала она вслух. — Мне не нужен его шум. Совсем.
Но через секунду схватила второй тапок. И снова — бах.
На этот раз тапок не упал. Он зацепился за внешний подоконник, встал на ребро, как будто смотрел в окно.
И наконец — шорох, занавеска дрогнула и окно распахнулось.
На улицу высунулся Ник.
Волосы взъерошены. Глаза сонные. На губах — след от подушки. Он зевнул так, что, казалось, у него хрустнули челюсти.
Потом увидел тапок и поднял его. Посмотрел на Грейс.
— А ты не изменяешь своим принципам, — сказал он, хрипло от сна, но с той самой усмешкой, что сводила её с ума. — Ожидаемо.
— Я думала, ты умер, — крикнула она, скрестив руки на груди. — Возвращай тапок.
— Беспокоилась обо мне? — ехидно крикнул он, потягиваясь, как кот.
— Ни капли, — фыркнула она. — Просто удивилась, что ты после поездки ни разу не помешал мне утренней песней.
— Ты сама говорила, что моя гитара тебе мешает, — хмыкнул он, перекидывая тапок из руки в руку.
Она замерла. Действительно, говорила.
А теперь — без его игры — в доме стало не по себе.
Слишком тихо.
Слишком… пусто.
Она посмотрела на него. Он стоял в окне, с её тапком в руке, с улыбкой, которую она не могла прочитать.
И вдруг поняла:
Она попала в эксперимент, как та самая собака Павлова.
Не просто так. Не метафора. А буквально.
Раньше:
Звук гитары — раздражение — она злится, кричит, швыряет что-нибудь в стену.
Условный рефлекс. Как у собаки: лампочка — и сразу слюна. Только у неё — лампочка была его гитара или сам Ник. Его музыка — сигнал, что день начнётся с борьбы.
Но теперь?
— Тишина — тревога —она ловит себя на мысли: «А что, если с ним что-то случилось?»
Он перестал включать «лампочку» — и вместо облегчения она почувствовала пустоту. Будто привычный импульс исчез, а организм продолжает ждать.
Она не просто привыкла к нему. Она адаптировалась. А теперь система дала сбой.
На её секундное затупливание мозга обратно прилетел тапочек — прямо в лоб.
Тук!
Тапочек хоть и был мягким, но Ник зашвырнул его с такой точностью и силой, что он ударил как раз по лбу — носком, где была самая жёсткая часть, с плюшевой вставкой и уплотнённым краем.
— Ой! — тут же отреагировала Грейс, хватаясь за лоб. — Совсем чокнутый?
— Упс, — Ник почти вывалился наружу, вытягивая шею, будто старался рассмотреть, не лопнула ли у неё кожа. — Сильно больно?
— А ты как думаешь? — Грейс тут же пришла в себя, сжала кулаки и вспомнила, каким он может быть невыносимым. Как он издевался над ней в коридоре. Как бросал её тетрадь в лужу. Как смеялся, над ней.
Она резко отошла от окна, захлопнула створку, резко задёрнула шторы — так, что карниз дёрнулся — и прошла к столу, потирая лоб.
Всё. Хватит.
Она не будет думать о нём. Не будет ловить себя на странных ощущениях. Не будет анализировать, почему его отсутствие режет слух.
Она села за стол, открыла пробник по математике, включила таймер на телефоне — ровно двадцать минут до выхода в школу.
Щёлк.
Таймер запущен.
Ручка в руку.
Уравнение перед глазами.
И только сейчас, через несколько секунд, она осознала:
Он вернул тапок.
— Вот гад, — прошептала она, глядя на тапок, лежащий у её ног.
Но уголок губ дрогнул.
Только на миг.
Потом — снова серьёзное лицо.
Таймер тикал.
Утро продолжалось.
А где-то напротив, за окном, Ник сидел, с гитарой в руках, и тихо, почти беззвучно, играл первый аккорд. Не песню. Не мелодию. Просто звук. Как будто проверял, живы ли струны. Как будто спрашивал: «А стоит ли?»
Дверь скрипнула. В комнату вошла бабушка. Старый халат, тапочки с вытянутыми петельками, в руке — чашка с тёмным кофе. От неё пахло сигаретами и утренним дымом, будто она уже час простояла на балконе, глядя в никуда и думая о прошлом.
Она прошла к окну, остановилась рядом с ним, посмотрела на дом Вейландов — на то самое окно, за которым только что стояла Грейс. Шторы теперь были плотно задёрнуты.
— Вы поссорились? — спросила она, не поворачиваясь к внуку. Просто кивнула в сторону.
— Мы и никогда не мирились, — сказал Ник, не отрывая глаз от гитары. Его пальцы медленно водили по струнам, будто перебирали не ноты, а воспоминания.
— Ты перестал рано утром играть, — сказала бабушка, садясь на край кресла. — Раньше весь квартал просыпался от твоих «гениальных импровизаций». А теперь тишина. Что случилось?
— Решил посвятить утро сну, — бросил он с лёгкой усмешкой. — А не бесцельному пению, которое только раздражает её.
— А, — протянула бабушка, прищурившись. — Значит, не просто так.
Она сделала глоток кофе, помолчала. Потом добавила:
— Ты же сам говорил: если вдруг перестанешь — она забудёт о тебе. Что хочешь, чтобы помнила. Даже если плохо. Даже если злится.
Ник замер. Аккорд повис в воздухе, как незавершённая мысль.
— Пересмотрел взгляды, — хмыкнул он. — Может, хватит мне уже с ней воевать?
— Не верю, — сказала бабушка спокойно. — Ты не из тех, кто сдаётся.
Он не ответил. Только опустил голову, провёл большим пальцем по струне — та дрогнула, издала тёплый, чуть грустный звук.
— Я не хочу, чтобы она думала, что я… — он замялся, — что я просто придурок. Что всё, что я делаю — только чтобы её достать.
— А разве нет? — усмехнулась бабушка, но в голосе не было насмешки. Только тёплая ирония.
— Раньше — может, и да, — признал он тихо. — Но теперь… теперь я не могу на неё смотреть и просто молчать. Хочется сказать что-то. Сделать что-то. Даже если глупо. Даже если она скажет: «Отстань».
Он провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее.
— Но когда она рядом — я теряю контроль. Начинаю шутить. Дразнить. Пульнуть что-нибудь в окно. Потому что иначе… иначе я просто встану и скажу всё.
— А если она этого и ждёт? — спросила бабушка. — Не шуток. А правды.
— Она не ждёт, — покачал головой Ник. — Она даже не знает, что я могу быть правдой. Для неё я — мусор. Как будто я часть её утреннего кошмара.
— А может, — сказала бабушка, вставая, — ты просто перестал быть утренним кошмаром. А она думает о тебе?
Он поднял на неё взгляд. Впервые за всё утро.
— Ты слишком много думаешь, — пробормотал он.
— А ты — слишком мало, — парировала она, забирая пустую чашку. — И да, если вдруг решишь снова играть — открой окно. Пусть знает, что ты всё ещё там. Даже если молчишь.
Она вышла, оставив дверь приоткрытой, будто оставила ему шанс передумать.
Ник посмотрел на гитару. Потом на окно. На ту самую штору, за которой только что была Грейс. Он стоял так, будто между ним и реальностью образовалась тонкая плёнка — как утренний туман за стеклом. Прозрачная, но непроницаемая.
Потом вздохнул и начал собираться.
Сначала — душ. Холодный. Резкий. Он встал под струю, запрокинул голову, позволил воде бить по лицу, по шее, по спине. Не для бодрости. Для ясности. Чтобы вымыть из головы этот странный, тягучий туман, в котором он жил с тех пор, как перестал будить её гитарой. Он закрыл глаза. Вспомнил её лицо, когда он бросил тапок. Как она схватилась за лоб. Как нахмурилась. Он улыбнулся. Потом снова стал серьёзным.
Он вытерся. Натянул серую футболку, джинсы, чёрную куртку — ту самую, с потёртым локтем и запахом старого кожзама. Проверил карманы: телефон, ключи, наушники. Всё на месте.
На кухне бабушка сидела за столом, пила кофе, листала старую газету.
— Ухожу, — сказал он, подходя.
Она посмотрела. Не сразу. Сначала допила, поставила чашку.
— Не опаздывай.
— Никогда не опаздываю. Просто появляюсь тогда, когда надо.
Он поцеловал её в щеку — коротко, но тепло. Потом сунул в карман бутерброд, который она, как всегда, положила ему «на всякий случай».
Вышел.
Воздух был свежим. Листья шуршали под ногами. Ворона каркнула с ветки. Он вдохнул — и пошёл.
И тут увидел.
Во дворе, у самого края клумбы, лежал второй тапок Грейс. Белый. Плюшевый.
Он остановился. Посмотрел. Усмехнулся.
— Ну и зачем ты его сюда? — пробормотал. — Чтоб я весь день думал о тебе?
Потом вздохнул, подошёл, поднял. Повертел в руках.
Знал, что это она. Даже не оборачиваясь, он почувствовал — дверь щёлкнула не просто так.
В воздухе что-то изменилось. Лёгкий шорох шагов по гравию, едва уловимый запах её шампуня — ваниль с лёгкой горчинкой мяты. Ник сжал плечи, будто пытаясь стать меньше, и ещё глубже вставил наушники. Музыка не играла. Он пошёл дальше, не оглядываясь, сохраняя свой размеренный, почти ленивый шаг, будто всё происходило как обычно. Но внутри всё напряглось.
Грейс шла в пяти метрах позади, медленно, с сумкой через плечо, пальцы сжимали лямку так, будто цеплялись за что-то, что не давало ей упасть.
Она смотрела на его спину, на чёрную куртку, на руки, засунутые в карманы, на то, как он, не поворачивая головы, всё равно держал дистанцию.
В другие дни она бы уже давно проскочила мимо, быстрой походкой, с поднятой головой, будто не замечая его. Но сегодня она не могла. Что-то с ним было не так. Он будто выключился. И это пугало больше, чем его шутки.
Они подошли к пешеходному переходу — тому самому, который каждый день переходили дорогу к остановке. Грейс автоматически остановилась у светофора. Ник — нет. Он просто пошёл дальше, по тротуару, вдоль дороги.
Она растерялась. Сердце заколотилось. В голове проносились разные мысли.
Она и не заметила, что у пешеходов горит красный. Ступила на переход. Механически. Будто в трансе. Смотрела только на белые полосы под ногами, на свои кроссовки, на то, как они двигаются, будто не по её воле.
И вдруг — вой двигателя.
Резкий. Близкий. Машина — чёрный внедорожник — мчалась на высокой скорости, не сбавляя ход. Сигнал — длинный, пронзительный. Водитель кричал: «Эй! Отойди!»
Грейс не шевельнулась.
Всё будто замедлилось.
Штрихи перехода. Светофор. Машина, летящая прямо на неё. Скрип тормозов. Запах резины.
Она не могла пошевелиться.
Казалось, ноги приросли к асфальту.
Пять метров.
Три.
Один.
И в последний миг — рывок.
Чья-то рука вцепилась в её плечо. Резко. Сильно. С такой силой, что она даже не успела испугаться — просто полетела в сторону, в траву, на газон, за пределы перехода.
Она приземлилась на колени, дрожа, не понимая, что произошло.
А над ней — он.
Ник.
Без наушников. Без усмешки.
Его лицо — бледное. Глаза — широко раскрыты. Грудь — ходит. Руки — всё ещё сжимают её плечи, будто боятся, что она исчезнет.
— С ума сошла! — крикнул он, голос дрожал. — Ты вообще видишь, что творишь?! Ты чуть не умерла!
Он провёл взглядом по её лицу — по щекам, по губам, по глазам, в которых ещё стоял страх, — и в следующий миг опустился на колени. Обнял. Так крепко, что между ними не было места ни для воздуха, ни для мыслей. Только тепло. Только дрожь. Только сердца — её, бешено колотящееся, и его, громкое, ритмичное, как будто пытавшееся синхронизироваться с её пульсом.
Машина проехала мимо, визгнув, оставив после себя запах гари и крик водителя: «Ты что, с*ка, делаешь?!»
Но они не слышали.
Для них мир сузился до этого газона, до этого объятия, до этого мгновения, когда всё могло закончиться — и не закончилось.
— Ты… ты… — она не могла выговорить.
— Что я? — выдохнул он, не отпуская её, всё так же прижимая к груди. — Я тебя спас, дура.
Он не сказал «я не мог тебя потерять».
Не сказал «я боялся».
Но в этом «дура» было всё.
Если бы он не обернулся — если бы просто пошёл дальше, если бы оставил её стоять, если бы решил, что это не его дело — он бы никогда себе этого не простил. Ни за что. Даже если бы она ненавидела его до конца жизни, даже если бы никогда больше не заговорила с ним — он бы не пережил, если бы с ней что-то случилось. Он действовал без раздумий. Мышцы сработали раньше, чем мозг успел подать сигнал. Один шаг в сторону. Хватка. Рывок. И она — в безопасности.
— Что же мне с тобой делать, — прошептал он, погладил её по волосам, заправил прядь за ухо, чувствуя, как она дрожит. — Тебя и не на секунду нельзя из виду терять…
— Ник… — Грейс чуть успокоилась. Голос всё ещё дрожал. Она попыталась подняться, опираясь на его плечо. — Давай встанем…
Она не хотела, чтобы кто-то увидел их такими — на коленях, обнятыми, с растрёпанными волосами и дрожащими губами. Не из стыда. Просто это было слишком личным.
Но Ник не двинулся.
Он остался на коленях.
Посмотрел на неё.
— Пусть видят, — тихо сказал он. — Пусть знают, что я не отпущу.
Он не отпустил её.
Не ослабил хватку.
Даже когда она попыталась отстраниться — чуть наклонила корпус назад, подняла руку, будто собираясь опереться о землю, — он лишь сильнее прижал её к себе. Его пальцы впились в её плечи, не грубо, но твёрдо, как будто проверяя: «Ты здесь? Ты настоящая? Ты жива?»
— Я не буду больше молчать, — прошептал он, и голос его дрожал, но не от слабости — от напряжения, будто каждое слово вырывалось изнутри сквозь сопротивление. Он говорил прямо в её волосы, так близко, что она чувствовала тёплое дыхание на виске, лёгкое щекотание от его губ.