Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 12

Глава 12
День благодарения наступал тихо, как будто сама природа замерла в ожидании. Где-то за городом, в тёплых домах с оранжевыми гирляндами и дымом из труб, семьи собирались за длинными столами, украшенными клюквой, тыквенным пирогом и веточками розмарина. Дети смеялись, взрослые обменивались историями, старшие вспоминали прошлое, а молодёжь шепталась в уголках, строя планы на будущее. Где-то звучала музыка, где-то — тосты, где-то — просто тишина, наполненная теплом.
Но в этом доме — тишина была пустой.
Грейс сидела за своим столом, под светом настольной лампы, которая рисовала на стене тень её согнутой спины. Перед ней — стопка пробных экзаменационных работ, исписанные черновики, калькулятор, карандаши, выстроенные по линейке. Она уже перерешала всё, что могла: алгебру, химию, физику. Каждое задание давалось тяжелее предыдущего, не потому что было сложным, а потому что внутри всё выгорело. Мозг отказывался думать. Сердце — чувствовать. Она просто двигалась по инерции, как будто её тело стало машиной, запрограммированной на «выживание».
Она откинулась на стуле, потерла виски.
За окном — снег.
Тишина.
И вдруг — шум.
Громкие крики, хохот, топот по снегу. Грейс вздрогнула, резко подскочила к окну. На улице, у дома Ника, собралась толпа. Шон, Дэн и Лекс стояли посреди двора, в куртках, с растрёпанными волосами и красными от мороза щеками. Дэн прыгал на месте, размахивая руками, будто пытался согреться или просто сбросить энергию.
— Эй, Ник, выходи! — заорал он, ударив кулаком по сугробу. — Не дрейфь, праздник на улице!
— Ни-и-ик! — кричал Лекс, подпрыгивая и хлопая в ладоши. — Ник Уол! Погодка улетная! Подъём, лежебока! Фестиваль уже начался — ты опаздываешь на свой же триумф!
Из дома вышла бабушка Ника. Она была в тёплом свитере с узором из оленей, на голове — пёстрая шапка, в руках — кухонное полотенце, будто только что вытирала посуду. Увидев парней, она расплылась в широкой, искренней улыбке, будто каждый из них был её родным внуком.
— Ой, мои хорошие! — воскликнула она, прижимая руки к груди. — Чего вы как неродные на пороге стоите? Заходите, заходите! У меня индейка в духовке, картофельное пюре, соус из клюквы, булочки с медом — полный дом праздника! И вытащите, наконец, этого оборванца с кровати, а то лежит, как тюлень, а жизнь проходит мимо!
Мальчишки рассмеялись, толкнули дверь и ворвались в дом, оставив за собой вихрь снега и гул голосов. Смех, музыка, звон посуды — всё это слилось в один шумный поток, который проникал сквозь стены, будто напоминая, что где-то рядом — живая жизнь. Грейс стояла у окна, прижав ладони к стеклу. Она смотрела на этот дом, на этот смех — и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Она медленно отошла, села за стол, взяла ручку.
— Просто работай, — прошептала она себе. — Просто работай.
Но спустя пятнадцать минут раздался звонок в дверь.
Резкий, настойчивый.
Грейс замерла.
Сердце заколотилось.
Она никого не ждала. Отец сказал, что не вернётся до позднего вечера. Мама — с ним. Дом — пуст.
Она тихо встала, спустилась по лестнице, ступенька за ступенькой, будто боялась, что шум выдаст её. Подошла к двери, прислушалась. За дверью — тишина. Только слабое дыхание, слышное сквозь щель.
Она приложила глаз к глазку.
И увидела Шона.
Он стоял, засунув руки в карманы чёрной куртки, с растрёпанными волосами, слегка наклонив голову, будто знал, что за дверью — кто-то смотрит. На лице — ни вызова, ни насмешки. Просто ожидание. Позади — тишина. Снег падал медленно, бесшумно, как будто время замедлилось.
Грейс не шевелилась.
Она не знала, что делать.
Потом вдруг — улыбнулась.
Не осознанно. Не по расчёту. Просто — уголки губ сами потянулись вверх, как будто её лицо вспомнило, как это делается.
— Извините — раздался голос за дверью. — Может Грейс выйти?
Она ещё сильнее обрадовалась. Это был Шон. Спокойный, неагрессивный, с тем особенным теплом в голосе, которое не пытается что-то доказать. Грейс посмотрела в зеркало в двери — увидела своё бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост.
Она резко провела ладонью по щекам, будто пыталась вернуть цвет, и распахнула дверь.
— Я тут, — сказала она, и улыбка вырвалась наружу, хотя она и пыталась её сдержать.
— Ой, Грейс, — он тоже улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти удивлённое. — Привет. Чем занимаешься?
— Готовлюсь к экзаменам, — ответила она, и тут же вздохнула, будто сама признавала абсурдность этого в такой день.
— Серьёзно? — Шон слегка приподнял бровь, но не с насмешкой, а с уважением. — В День благодарения? Это, конечно, круто. Не каждый сможет так вот, взять и сесть за учёбу, когда весь город празднует. Ты, наверное, единственная, кто сегодня решает квадратные уравнения вместо того, чтобы есть пирог.
Грейс засмущалась. Щёки вспыхнули, и она опустила взгляд, но внутри — что-то тёплое разлилось. Не часто кто-то говорил ей такие вещи без иронии.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— Слушай, — вдруг сказал Шон, сунув руку в карман и вытащив перчатку, которую тут же снова засунул обратно. — Я пришёл не просто так. Хотел спросить — может, пойдёшь с нами на фестиваль? Ну, на пару часов. Отдохнёшь, развеешься, а потом вернёшься и снова за книги. Только не говори, что тебе не хочется выйти из дома.
Грейс вдруг застыла.
Слова повисли в воздухе.
Фестиваль.
Шум.
Смех.
Люди.
Она представила это — и сразу же вспомнила отца. Его холодный взгляд. Его слова: «Ты останешься дома. Подготовишься. Я проверю».
Если она пойдёт — это будет нарушение. Прямое. Открытое. И если он узнает… накажет. Снова. Запрёт в комнате. Заберёт телефон. Скажет, что она «разочарование».
— Не знаю даже… — тихо сказала она, опуская глаза. — Я должна готовиться.
— Да ладно, — мягко перебил Шон. — Никто не умирает от пары часов отдыха. Мы просто погуляем, посмотрим на огни, посмеёмся, может. Хочешь, я сам отпрошу тебя у родителей?
— Их сейчас нет дома, — сказала Грейс.
— Тем более, — усмехнулся он. — Ты наберёшься сил — и вернёшься с новыми. Иногда мозг лучше работает, когда ему дают передышку.
Она задумалась.
Правда была в его словах.
Она уже не соображала. Глаза слипались. В голове всё плыло. Учиться в таком состоянии — бессмысленно. А если она просто выйдет, пройдётся, вдохнёт холодный воздух, почувствует, что живёт — может, станет легче?
И родители вернутся поздно. Она успеет вернуться до них. Никто не узнает.
— Хорошо, — вдруг кивнула она. — Дай мне пять минут, одеться и я выйду. Жди.
Она быстро закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце бьётся сильнее. Потом рванула наверх.
В комнате — сбросила домашние штаны, натянула тёплые джинсы, свитер с высоким воротом. Надела тёплые носки, потом — ботинки. Накинула пальто — длинное, тёмное, с поясом. Запахнула его, завязала. Потом остановилась у зеркала в прихожей.
Взглянула на себя.
Бледно.
Устало.
Как будто жизнь выключила яркость.
Она развернулась и побежала в спальню родителей. Открыла комод, нашла мамину косметичку. Достала помаду — тёмно-вишнёвую, на пару оттенков ярче её губ. Сделала глубокий вдох, провела по губам. Медленно. Точно. Как будто это был не просто цвет, а символ — что она не просто дочь, не просто ученица, не просто «разочарование». Что она — Грейс. Сейчас. Здесь. И имеет право быть кем-то ещё, хоть на один вечер.
Посмотрела на себя.
Глаза блестели.
Губы — как след на снегу.
Она улыбнулась — уже не сдерживая.
Потом схватила шарф, намотала его вокруг шеи, сунула телефон в карман и выбежала на улицу.
Шон стоял на том же месте, будто и не двигался. Увидел её — и улыбнулся.
— Готова?
— Готова, — сказала она.
И впервые за долгое время почувствовала, что действительно — да.
— Зайдём сначала к Нику, — сказал Шон, поворачиваясь к дому напротив. — Быстренько перекусим. Там его бабушка наготовила столько всего, что, если мы не поможем, она, боюсь, начнёт кормить снеговиков.
Грейс немного замедлила шаг.
К Нику.
В голове тут же всплыла их последняя встреча — резкие слова, холодный взгляд, её собственный голос, твёрдый, как лёд.
Но теперь — она шла в его дом.
По приглашению не его, а его друга.
И совесть слегка сжимала грудь.
Они перешли узкую дорогу, засыпанную свежим снегом, и оказались у двери — старой, с облупившейся краской, но сегодня украшенной венком из шишек, хвои и ленты, пропитанной корицей. Шон распахнул дверь и крикнул:
— Я вернулся! Только не один — с Грейс!
Грейс неловко переступила порог, будто боялась, что пол под ней треснет.
Но внутри — её встретило тепло.
Тёплый, густой воздух, насыщенный ароматами: румяная корочка индейки, сладкий запах тыквенного пирога, пряная клюква, свежий хлеб, плавающий в масле. Дом был старым — это было видно по скрипучим половицам, потемневшим от времени балкам, обшарпанной лестнице в углу. Краска на стенах местами отставала, а на одной из них висел старый граммофон, будто из другого века.
Но сегодня всё это — оживало.
Стол был накрыт белой скатертью, по краям — свечи в тыквенных фонариках, посередине — огромная индейка, картофельное пюре в медной кастрюльке, горка булочек, банки с маринованными овощами. На подоконнике — ваза с жёлтыми и багряными листьями, а на диване — плед, брошенный так, будто его только что сняли с кого-то, кто ушёл греться у плиты.
И четыре пары глаз уставились на Грейс.
Дэн — с округлившимися глазами, будто увидел привидение. Лекс — с ухмылкой, как будто знал что-то. Бабушка Ника — миссис Уол — с такой доброй, широкой улыбкой, что казалось, будто она только и ждала этого момента.
А Ник — сидел за столом, в свитере с катышками, с куском пирога на тарелке. Он медленно поднял голову. Посмотрел на Грейс — сначала холодно, с прищуром, будто пытался понять, не сон ли это. Потом перевёл взгляд на Шона — с укором. А потом — отвёлся.
Но за этой маской равнодушия — его сердце заколотилось.
Слишком быстро.
Слишком громко.
И в уголке губ — дрогнула улыбка. Маленькая. Мгновенная.
Он тут же сжал челюсти, чтобы никто не заметил.
— Добрый день, — тихо сказала Грейс, застыв у двери. — Извините, я без приглашения…
— Грейс, дорогая! — воскликнула миссис Уолш, подойдя к ней и беря за руки. — Да какое там приглашение? Я только рада, что ты пришла! В мой дом! В День благодарения! Это не просто гостья — это чудо!
Грейс почувствовала, как щёки вспыхнули.
Не от слов — от тепла в них. От искренности.
— Спасибо, — прошептала она, вдыхая ароматы, которые обволакивали, как объятие.
— Ник, — вдруг повернулась к внуку бабушка, складывая руки на груди. — Гостья стоит у двери в пальто. Ты что, забыл, как себя ведут с девушками? Помоги ей снять.
Ник медленно поднял голову, будто его вытащили из глубокой задумчивости.
Он посмотрел на бабушку.
Потом на Грейс.
Она стояла, сжав руки, не зная, куда смотреть.
— Миссис Уол, я и сама… — начала Грейс.
— Ник! — уже с лёгким приказом, но всё ещё с тёплой улыбкой сказала бабушка. — Ты мужчина или кто?
Ник тяжело вздохнул, наигранно закатил глаза и встал.
Но каждый его шаг был будто на грани — медленный, наигранно спокойный, будто он пытался скрыть, что внутри всё дрожит. Сердце колотилось в груди, как будто боялось, что он споткнётся, опозорится, скажет что-то не то. Он подошёл к Грейс, молча, не глядя ей в глаза. Взял её пальто, помог снять — медленно, осторожно, будто держал не ткань, а что-то хрупкое, что можно разрушить одним резким движением.
И в этот момент он уловил запах — лёгкий, едва уловимый, но знакомый. Шампунь. Ваниль с оттенком чего-то прохладного, как утренний туман. Он замер на долю секунды, будто его ударили током. Повесил пальто на крючок, стараясь не показать, что его пальцы дрожат.
Хотел скорее уйти, сесть за стол, раствориться среди друзей, чтобы никто не видел, как он сбит с толку её присутствием.
Но бабушка уже сказала:
— Ник, возьми со своей комнаты стул. Нам нужно ещё одно место.
— Бабушка, я сегодня, что, служанка? — проворчал он, но уже разворачивался к лестнице, будто и не думал спорить.
Поднимаясь по скрипучим ступенькам, он чувствовал, как взгляды следуют за ним — и не только бабушкины. Он знал, что Дэн и Лекс уже перешёптываются, Шон улыбается, а Грейс, возможно, смотрит ему в спину. И в этот момент, проходя мимо зеркала в прихожей, он наткнулся на своё отражение.
На свитере — катышки, будто он в нём спал, ел и гулял. Волосы — растрёпаны, будто он только что проснулся после бессонной ночи. Штаны — помяты, будто их неделю не гладили.
— Вот, блин, — прошептал он, схватившись за голову.
Через секунду он уже ворвался в свою комнату, будто за ним гнались. Схватил расчёску, провёл по волосам — сначала резко, потом аккуратно, пока не получилось хотя бы прилично. Потом распахнул шкаф, будто искал что-то важное.
— Стоп, — сказал он себе вслух, глядя на своё отражение в зеркале шкафа. — Что я вообще делаю? Я что, для неё решил прихорашиваться?
Он замер.
Посмотрел на себя.
На лицо, которое пыталось казаться равнодушным.
Он вытащил чёрную толстовку — не новую, но аккуратную, без катышков, без пятен. Чистые джинсы. Быстро переоделся, скинул старые вещи на пол, как будто они предали его. Потом ещё раз посмотрел в зеркало.
— Ну, хоть не позор, — пробормотал он.
Схватил стул и вышел.
Он спускался по лестнице, стараясь держаться естественно, будто это самое обычное дело — вдруг переодеться посреди дня, будто он просто решил сменить наряд, потому что захотел. Но каждый шаг отдавался в груди, как будто он шёл не в столовую, а на экзамен, где ответ — не в голове, а в сердце.
Когда он вошёл, все уже уселись за стол.
— Ты что там уснул? — бросил Дэн, увидев его.
Тут же толкнул Лекса в бок.
— О, смотри, кто вылез, — рассмеялся Лекс. — И даже приоделся.
— В честь праздника, — бросил Ник, проходя в столовую, стараясь не смотреть на Грейс.
— Ага, праздника, — хмыкнул Дэн, и они с Лексом забавно закивали, будто читали одну и ту же мысль.
Когда Ник вошёл, он увидел: бабушка сидит во главе стола, по правую руку — Дэн и Лекс, по левую — Шон и Грейс. Грейс — ближе к бабушке, будто её место специально оставили, как почетное. Она сидела, слегка наклонив голову, с лёгкой улыбкой.
— Наконец-то выглядишь как человек, — хихикнула бабушка. — Садись.
Грейс подняла глаза.
Посмотрела на него.
На новую толстовку. На уложенные волосы.
Потом — чуть приподняла бровь, будто сказала: *«О, кто это тут принарядился?»* — и тут же опустила взгляд, спрятав улыбку.
Ник замер.
Потом, как будто по инерции, попытался втиснуть стул между Шоном и Грейс.
— Что ты делаешь? — ахнула бабушка. — Садись напротив.
Дэн и Лекс тут же прыснули, пытаясь сдержать смех.
Шон, поняв, что друг в ловушке, быстро сдвинулся в сторону, освобождая место, и сам пересел — напротив бабушки, рядом с Лексом.
— Тут моё место, — сказал Ник, поставив стул и опускаясь на него. — Мое любимое.
— С каких пор? — удивилась бабушка.
— Да всегда было, — буркнул он, беря в руки салфетку, будто она могла спрятать его лицо.
Он сидел, чувствуя, как Грейс — рядом. Не смотрит на него, но он знает — её присутствие витает в воздухе, как тёплый ток.
Бабушка Ника подняла ложку, оглядела всех с доброй улыбкой и сказала:
— Ну что, мои хорошие, начинаем? Пока индейка не превратилась в музейный экспонат.
— Наконец-то! — воскликнул Дэн, хватая тарелку. — Я уже думал, что никогда не попробую фирменную индейку мисис Уол, пока Ник марафетитился.
Все рассмеялись. Ник лишь фыркнул, но уголок его губ дрогнул.
Бабушка принялась подкладывать еду — щедро, по-домашнему: картофельное пюре с лужицей масла, кусок румяной индейки, ложку клюквенного соуса, горку начинки с ароматом тимьяна и лука.
— Берите, берите, — говорила она, переходя от одного к другому. — Сегодня нельзя есть помалу. Сегодня — день, когда можно позволить себе лишний кусочек, даже два.
Грейс взяла тарелку, когда до неё дошла очередь. Руки слегка дрожали. Она смотрела на бабушку — на её тёплые глаза, на движения рук, на то, как она заботливо подкладывает каждому, будто каждый из них — её родной.
И в этот момент по телу разлилось тепло.
Не от еды.
Не от камина.
А от чего-то большего.
Так давно она не сидела за таким столом.
С людьми, которые смеются, шутят, не боятся быть собой. Грейс смотрела на бабушку Ника , как та с материнской настойчивостью подкладывает внуку ещё одно пригоршню картофельного пюре, хотя он уже в третий раз пытается отмахнуться.
— Бабушка, я же сказал — хватит, — пробурчал Ник, пытаясь закрыть тарелку рукой.
— А я сказала — ешь, — отрезала она, не сводя с него тёплого, но твёрдого взгляда. — Ты худой, как осенний прутик. Ветер подует — и нету тебя.
— Я спортом занимаюсь, — возразил он, выпрямляя спину. — Это мышцы, а не костлявость.
— Мышцы? — фыркнула бабушка, окидывая его взглядом с лёгкой насмешкой. — Я видела мышцы у бодибилдеров. А ты — просто худой.
— Вообще-то, бабушка, — Ник вдруг резко схватил край своей чёрной толстовки и одним резким движением приподнял её, обнажив верхнюю часть живота, — у меня даже кубики есть.
Все за столом замерли на долю секунды. В свете свечей на столе кожа блеснула. Да, мускулатура была не атлетическая, но чётко очерченная — лёгкий рельеф, выработанный бегом, тренировками во дворе, отжиманиями на кухне, когда думал, что никто не видит. Четыре квадратика, аккуратные, будто высеченные.
Грейс внутренне напряглась.
Она не смотрела прямо — нет.
Опустила глаза в тарелку, будто в ней можно было спрятаться. Потом перевела взгляд на стену за Дэном, где висела старая фотография Ника лет десяти — с кривыми зубами, в шляпе-ведре и с воздушным змеем в руках.
Но боковым зрением — видела.
Видела все.
Видела, как напряглись мышцы, когда он держал толстовку.
Видела, как Шон закатил глаза, а Лекс тихо присвистнул.
— И это ты называешь кубики? — Дэн вдруг вскочил с места, смеясь. — Ну ладно, раз уж пошла такая пляска — моя минута славы!
И прежде чем кто-либо успел среагировать, он схватил край своей футболки и начал её поднимать.
— Эй! — Ник мгновенно вскинул ладонь, будто щит, и резко повернулся к другу — но не просто так. Он нарочно поставил руку так, чтобы загородить обзор Грейс. Чтобы она не видела. Чтобы не замечала, что у Дэна — действительно — самая лучшая фигура из всех.
Дэн был спортивным. Не просто подтянутым — а с настоящим, рельефным прессом, широкими плечами, выработанными годами баскетбола и тренажёрного зала. Он не хвастался, но все знали — если бы кто-то из них и мог попасть на обложку спортивного журнала, то это был бы он.
— Ты что, с ума сошёл? — бросил Ник, не убирая руки. — Убери это! Это не Олимпийские игры по показу пресса.
— Да ладно, — хохотнул Дэн, уже почти обнажив живот. — У меня пресс хороший.
— Прекратите! — вмешалась бабушка, но в её голосе звенел смех, тёплый и мягкий, как варенье, растопленное на солнце. — Вы что, в детский сад попали? Кушайте, пока я не выгнала вас всех на улицу с тарелками.
Ник наконец опустил толстовку, но руку перед собой держал ещё секунду — будто проверял, всё ли в порядке, не видела ли она слишком много.
Он бросил на друга уничтожающий взгляд, но тот лишь рассмеялся, опуская футболку и садясь обратно.
Грейс немного покраснела от всего этого спектакля. Щёки запылали. Она опустила глаза, будто пыталась спрятаться от внезапного напряжения, что повисло в воздухе — напряжения, которое никто не называл, но все чувствовали.
Но через мгновение она выдохнула — тихо, с облегчением, будто сбросила с плеч что-то тяжёлое.
Все начали есть.
Лекс с шуткой насчёт кубиков, Дэн — с претензией на звание «чемпиона кухни», Шон — с тихой улыбкой, будто вспомнил что-то. Смех стоял лёгкий, тёплый, как пар над чашкой чая. Миссис Уол смотрела на них, прищурившись, с материнской нежностью, будто каждый из них — её ребёнок.
А Грейс… Грейс просто ела.
Медленно.
С наслаждением.
Она чувствовала каждый вкус — сливочное пюре, сочную индейку, кисло-сладкий соус, хрустящую корочку начинки. Но больше всего она чувствовала атмосферу.
Она будто почувствовала себя дома.
Не в доме — в ощущении.
В шуме, в смехе, в этом странном, но родном хаосе.
В запахе корицы, воска и старого дерева.
В свечах, мерцающих в тыквах.
В том, как бабушка подкладывает еду, не спрашивая — просто потому что знает: голодный человек должен есть.
— Ну что, милая, — мягко спросила бабушка, поворачиваясь к ней, — как у тебя дела?
Грейс замешкалась.
Она подняла глаза, улыбнулась — чуть натянуто, но искренне.
— Спасибо. Всё в порядке.
— А родители как? — продолжила бабушка, наливая ей сок в высокий стакан, украшенный листьями.
— Они… — Грейс опустила взгляд в тарелку. — Они в другом городе, у родственников. Уехали на выходные.
— А ты? — бабушка нахмурилась, чуть склонив голову. — Ты не поехала с ними?
— Нет, — тихо сказала Грейс. — Осталась.
— Одна? — удивилась бабушка. — В День благодарения?
Тишина.
Не громкая, но ощутимая.
Смех Дэна и Лекса стих. Шон перестал жевать, положил вилку.
Ник — вдруг замолчал.
Он сидел, сжав вилку, и смотрел на Грейс.
Не с жалостью.
Не с насмешкой.
С чем-то другим.
С пониманием.
— Мне нужно было готовиться к экзаменам, — тихо продолжила Грейс. — Они давно планировали... Вот и уехали.
— Одна, — повторила бабушка, и в её голосе не было осуждения, только тёплая грусть. — В день, когда все собираются за столом… ты сидела одна?
Грейс кивнула.
Вспомнив, что этой ночью, когда она смотрела в окно и думала: а кто-то сейчас смеётся за столом.
Бабушка не сказала «бедняжка».
Не сказала «как жаль».
Она просто протянула руку — морщинистую, тёплую, с кольцом на безымянном пальце — и мягко, как будто боялась спугнуть, положила её поверх руки Грейс.
— Ну вот и хватит, — сказала бабушка Ника тихо, но с такой твёрдой добротой, что в её словах не осталось места для сомнений. — Больше не будешь одна.
Грейс почувствовала, как по спине пробежало тепло. От прикосновения. От слов.
— Сегодня ты с нами, — продолжила бабушка Уол, не отнимая руки, — и завтра. И в любой другой день, когда станет тяжело, когда захочется уйти в себя, когда мир покажется слишком громким или, наоборот, слишком пустым. Поняла? Это не предложение. Это правило.
Грейс кивнула. Глаза блестели, как будто в них скопилось всё светлое, что было за этот вечер — и за всю жизнь. Но она не плакала. Не потому что не хотела, а потому что слёзы ещё не успели пробиться сквозь облегчение. Она просто сжала бабушкину руку в ответ — слабо, но крепко, как будто хваталась за первую настоящую опору за долгое время.
А Ник…
Он сидел, не отводя взгляда.
Он видел, как дрожат её пальцы. Как она сжимает губы, будто боится, что голос дрогнет.
— Спасибо, — тихо произнесла Грейс, и её голос прозвучал чисто, как первый снег на тихой улице.
Ник посмотрел на её волосы, на ресницы, отбрасывающие тонкие тени на щёки при свете свечей.
На губы — впервые накрашенные, тёмно-вишнёвые, как будто она хотела казаться взрослее, увереннее, сильнее.
На свитер — тонкий, серый, с едва заметным узором ажурной вязки, явно дорогой, но не кричащий о себе.
Слишком идеальная.
И от этих мыслей стало не по себе.
Он резко помотал головой, будто пытался стряхнуть эти мысли, и снова взял вилку, словно еда могла вернуть ему контроль.
— Ну что, — сказал он, стараясь вернуть голосу привычную насмешливую лёгкость, — кто-то ещё хочет вторую порцию пюре, или я могу забрать остатки себе?
Смех вернулся.
Разговор потёк — свободно, шумно, как река после льда.
Они говорили о школе, о старом учителе математики, который до сих пор носит галстуки с динозаврами и называет контрольные «битвами разумов».
О том, что Лекс проиграл пари и теперь должен ходить с розовым пиналом всю неделю.
Дэн вспомнил, как Ник однажды упал с лестницы, пытаясь перепрыгнуть через две ступени — не просто спуститься, а сделать это с эффектом, как герой фильма.
— Я не падал, — тут же возразил Ник, даже не дав Дэну закончить. — Это была демонстрация экстремального спуска.
Грейс смеялась вместе с ними — искренне, без оглядки, с лёгким прерывистым смехом, будто впервые за долгое время позволила себе просто быть. Она прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержаться, но не из вежливости — просто не могла поверить, что эти ребята, такие шумные, такие свои, теперь включили её в свой круг, как будто она всегда была частью их истории.
А потом, внезапно, как это бывает в самые тёплые моменты, когда смех ещё не стих, а сердце уже готово к новому — разговор сместился.
— Кстати, — сказал Дэн, откидываясь на стуле, будто хотел выиграть ещё несколько секунд, — вы не забыли, что мы собираемся на фестиваль?
— Точно! — Лекс подскочил, как будто его толкнули снизу. — Нужно скорее идти, а то пропустим фейерверк! Или, что ещё хуже — Ник начнёт петь под гитару.
— Эй, я не пою, — фыркнул Ник. — Я создаю атмосферу.
Мальчишки и Грейс тут же вскочили, как по команде. Стулья отодвинулись, тарелки остались на столе — но никто не обратил внимания.
— Бабушка, — сказал Ник, — мы поможем убрать.
— И уберём со стола, — добавил Лекс.
— И вымоем посуду! — поддержал Шон, совершенно серьёзно, отчего все рассмеялись ещё громче.
Бабушка только махнула рукой, стоя у раковины с полотенцем в руках.
— Бегите, — сказала она, улыбаясь. — Пока снег не начал таять от вашего нетерпения. Я сама справлюсь. Только не задерживайтесь.
Они не заставили себя ждать.
Куртки были нацеплены за считанные секунды — Дэн натянул свою на ходу, застёгиваясь уже в коридоре, Лекс запутался в рукаве и выглядел как кокон, Шон, как всегда, двигался спокойно, но без промедления, поправляя капюшон и проверяя, на месте ли фонарик в кармане.
Грейс быстро накинула пальто. Она запахнула его, поправила воротник, чтобы не задувало, а шарф дважды обмотала вокруг шеи, завязав небрежным узлом, будто торопилась, но не хотела выглядеть растрёпанной. Она поправила волосы, которые выбились из-под шапки, и на секунду замерла — как будто впервые за долгое время чувствовала, что куда-то идёт не одна.
— Помчали, — крикнул Дэн, распахивая входную дверь.
Они выскочили на улицу, хлопнув дверью, и тут же остановились.
Воздух был прозрачным, колючим, наполненным ожиданием. Дыхание валило белым паром, а каждый шаг сопровождался тихим скрипом, как будто земля шептала под ногами.
Они пошли быстро, но не бежали — смеясь, подталкивая друг друга, перебрасываясь шутками.
Дэн начал напевать какую-то глупую песню, Лекс тут же подхватил, Шон закатил глаза, но улыбался.
Ник шёл чуть сзади, рядом с Грейс.
Он не говорил, но чувствовал — она идёт рядом с ним не потому, что так получилось.
Она идёт рядом, потому что хочет.