Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 16

Глава 16
Простуда Грейс наконец-то пошла на спад, и утро, которое она так долго ждала, наступило тихо, без сирен и кашля, без ощущения, будто кто-то медленно сжимает её грудь в тисках. Она проснулась с лёгким вдохом — глубоким, свободным, настоящим. Ни боли, ни хрипоты, ни той удушающей слабости, что держала её в постели неделями. Она села, провела рукой по лицу, ощущая прохладу кожи.
Наконец-то она могла выйти из этого дома, где каждый день был как тюрьма — не с решётками, а с тишиной, с холодными взглядами отца, с его фразами вроде: «Ты просто ленишься», «Тебе нужно сильнее», «В твоём возрасте я уже писал научные статьи». Он не понимал. Или не хотел понимать. Для него болезнь была слабостью. А слабость — недопустима.
Но сегодня она чувствовала себя сильной. Достаточно сильной, чтобы выйти. Достаточно сильной, чтобы вдохнуть морозный воздух, почувствовать, как он обжигает ноздри, как солнце бьёт в глаза, как снег под ногами хрустит, будто хрустальная корка на поверхности мира.
Она пообедала быстро — бутерброд с сыром, чашка чая, — не потому что хотела есть, а потому что знала: если выйдет на улицу с пустым желудком, тело даст сбой. Родители уехали на работу, как всегда, не спросив, как она себя чувствует, не оставив записки. Дом остался пустым, и в этой пустоте она почувствовала свободу.
Она надела тёплое пальто, шарф, перчатки, натянула шапку, но перед выходом остановилась у зеркала в прихожей. Долго смотрела на себя. Глаза всё ещё были чуть впалыми, щёки — бледными, но в них появился оттенок жизни, который она не видела в себе с осени. Она провела ладонью по щеке, как будто проверяя, настоящая ли она. Потом глубоко вдохнула и прошептала: «Всё будет хорошо». Слова прозвучали как заклинание. Как молитва. Как попытка убедить себя.
Она открыла дверь — и в этот момент сердце сжалось.
Школа. Она должна туда идти. А там — он. Ник.
Что, если он её увидит?
Что, если он поздоровается?
Что, если она не сможет сохранить маску, не сможет притвориться, что ничего не произошло? Что она не разрыдётся прямо в коридоре, не убежит, не сломается?
Она сжала кулаки, вцепилась в край шарфа и надела на лицо маску безразличия — ту самую, за которой пряталась всю зиму. Холодный ветер ударил в лицо, но она не дрогнула.
На улице стоял мороз, но солнце светило ярко, заливая улицу золотистым светом. Снег переливался, как будто кто-то рассыпал по земле миллионы крошечных алмазов. Всё было красиво. Слишком красиво для того, чтобы внутри было так пусто.
Она сделала шаг вперёд — и в этот момент дверь дома напротив щёлкнула.
Грейс резко обернулась.
Из дома Уолов вышел Ник.
Сердце замерло.
Она не раздумывая юркнула за снежную горку, спрятавшуюся у кустов. Прижалась к снегу, затаила дыхание. Лишь бы не увидел. Лишь бы не посмотрел сюда. Лишь бы не узнал, что она здесь, что наблюдает, что всё ещё смотрит на него, даже после всего, что сказала.
К дому подъехала машина — такси. Из дома вышли Ник, его бабушка и мать. Ник толкал перед собой огромный чемодан на колёсиках, такой, будто собрался не на несколько недель, а на год. В руках у его мамы была небольшая сумка, но по её напряжённой осанке, по тому, как она оглядывалась, было ясно: она нервничает. Бабушка Ника — та самая женщина с мягкими глазами и седыми волосами, — стояла на крыльце, глядя на них.
Мать Ника подошла к ней, голос её дрожал, но она старалась быть спокойной.
— Спасибо вам, миссис Уол, — сказала она. — Спасибо, что дали шанс побыть с ним. Я обещаю, он вернётся в целости и сохранности.
Бабушка кивнула и лёгким движением похлопала её по плечу.
— Хорошей дороги, — сказала она. — Звоните, если Ник вдруг начнёт вредничать.
— Хорошо, — кивнула мать. — Вам тоже хорошо провести время. Не скучайте. До свидания!
Она прошла к машине. Водитель вышел, взял у неё сумку и у Ника — чемодан. Мать села на заднее сиденье. Ник и бабушка остались стоять у крыльца.
Бабушка обняла внука. Крепко. Долго. Как будто боялась, что не успеет. Она прижала его к себе, провела рукой по волосам, как делала, когда он был маленьким.
— Будь осторожен, — сказала она. — Веди себя хорошо. Слушайся маму.
— Бабушка, — Ник улыбнулся, — не начинай.
— Я на самом деле переживаю, — бабушка отпустила его, но не отошла. — Хорошо питайся. И не забывай про меня.
— Бабушка, ты не успеешь глазом моргнуть — и я уже дома, — сказал он, улыбаясь. — Ты ещё не успеешь отдохнуть. Так что пока меня нет, наслаждайся.
— Ох, Ник, дурак, — бабушка улыбнулась, но в глазах блеснула влага. — Ладно, беги. Не заставляй ждать себя. Пока.
Ник чмокнул бабушку в щеку, попрощался и пошёл к машине. Но, уже открывая дверь, он вдруг поднял взгляд — на дом Вейландов.
Грейс тут же прижалась к снегу, замерла, затаила дыхание. Она смотрела сквозь ветки куста, сердце билось так громко, что, казалось, он услышит. Она видела, как его глаза медленно скользят по окнам, по крыльцу, по улице, будто ищут что-то — или кого-то.
Ник постоял.
Посмотрел.
И быстро опустил глаза.
Он сел в машину.
Дверь захлопнулась.
Машина тронулась с места, медленно развернулась и поехала по улице, оставляя за собой тонкие следы на снегу, которые вскоре стёр мороз и ветер.
Грейс ждала.
Ждала, пока шум двигателя не исчезнет вдали.
Пока бабушка Ника не развернётся, не посмотрит ещё раз на улицу и не зайдёт в дом, закрыв за собой дверь.
Только тогда она осторожно выбралась из укрытия.
Снег промок под ней, впитался в колени брюк, холод пробрал до костей, но она не чувствовала. Руки дрожали. Сердце билось так быстро, будто пыталось вырваться наружу. Оно ныло — не от холода, не от усталости, а от осознания.
Он уехал.
Просто уехал.
Она стояла посреди улицы, сжимая шарф, будто это могло удержать что-то, что уже давно ушло. Потом медленно развернулась и пошла — не домой, а к остановке. Ноги сами понесли её туда, куда она должна была идти всё это время. В школу.
Она шла, погружённая в мысли, в воспоминания, в то, как всё началось и как закончилось. Как она не оглянулась. Как снег стирал их следы, будто их и не было.
Она даже не заметила, как дошла до остановки. Стояла, глядя на пустую дорогу, пытаясь выбросить Ника из головы, но мысли возвращались, как волны, накатывая одна за другой.
— Грейс, — её плечо коснулась чья-то рука, и она вздрогнула, резко обернувшись.
Перед ней стоял Шон.
Он был тепло одет — на голове тёплая шапка, из-под которой торчали чёрные волосы, немного отросшие, но всё ещё такие, какими она их запомнила. На нём был шарф, обмотанный дважды, и дутая куртка, которая делала его шире, почти незаметным. Он улыбнулся, но в глазах — лёгкое беспокойство.
— Извини, что напугал, — сказал он быстро. — Я тебя звал, а ты всё не откликалась.
— А, извини, — Грейс провела рукой по лицу, будто пыталась стряхнуть оцепенение. — Задумалась.
— Как ты? — Шон посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно, будто пытался прочитать то, что она старалась скрыть. — Болезнь миновала?
— Да, всё хорошо, — кивнула она. — Целую неделю болела, а теперь — как новенькая.
— Это хорошо, — сказал он, встал рядом и замолчал, выглядывая автобус, который ещё не было видно на горизонте.
Тишина между ними не была тяжёлой. Впервые за долгое время она не чувствовала этой странной неловкости, которая раньше сковывала её, заставляла краснеть, отводить глаза, путаться в словах. Теперь она просто стояла рядом с ним — и это было нормально.
Шон время от времени поглядывал на неё, будто что-то хотел спросить, но не решался. Он кашлянул, поправил шарф, потом снова посмотрел на дорогу.
И наконец, собравшись с мыслями, спросил:
— Ты успела попрощаться с Ником?
Грейс вздрогнула, будто кто-то резко коснулся её спины. Перед глазами мгновенно всплыл тот вечер — качели во дворе, снег, медленно падающий с неба, как будто сама природа затаила дыхание.
Она видела его лицо — Ника — бледное, напряжённое, с тем выражением, которое она до сих пор не может назвать: не обиду, не гнев, а что-то глубже, пустоту, как будто внутри что-то сломалось. А потом — она уходит, не оглядываясь, будто разрушение и есть свобода, будто боль отступит, если просто перестать смотреть назад.
Она сглотнула, чувствуя, как сухо в горле, будто с тех пор прошла целая жизнь.
— Нет, — тихо сказала она, глядя в пол. — Не успела.
Шон не стал давить. Он не сказал «я понимаю», не произнёс банальных фраз вроде «всё будет хорошо» или «она скоро вернётся». Он просто кивнул, будто принимал это как данность, как часть чего-то большего, что он не до конца видит, но чувствует.
— Он уехал, — добавила Грейс, не поднимая глаз. — Только что.
— Надо было всё-таки мне прийти и попрощаться, — вздохнул Шон, опуская взгляд на снег. — Он немного ошарашил нас, когда сказал, что уезжает. Просто вчера вечером написал в группу: «Я уезжаю до конца каникул». Ни предупреждения, ни прощальных посиделок, ни хотя бы звонка.
Грейс почувствовала, как внутри всё сжалось. Она опустила голову, сжала шарф в кулаке, будто пытаясь удержать что-то, что уже давно утекло сквозь пальцы. Она старалась не подавать виду, но Шон посмотрел на неё — и, кажется, понял. В его взгляде читалось: Я вижу, что тебе плохо.
— Не привычно, наверное, без Ника, — сказал он мягко, почти шёпотом. — Обычно он всегда рядом. Вечно болтает под ухом, жужжит, как пчела. Вечно шутит, даже когда неуместно. Вечно что-то придумывает — то флешмоб устроит, то начнёт спорить о том, кто из актёров лучше сыграл Бэтмена. Даже когда все уже устали, он всё ещё говорит.
Грейс слегка улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Она поняла, что Ник не рассказал друзьям, что произошло между ними. Что она сказала ему больше не подходить. Что всё кончено. Он просто исчез — и оставил их в неведении, будто ничего и не было. А может, он тоже не знал, как это объяснить.
— Пока не заметила, — произнесла Грейс, держа всё в себе, как всегда. — Всё как обычно.
— Надеюсь, он потом пересдаст экзамены… — тихо сказал Шон. — Ладно, не будем о нем..
Грейс кивнула, чувствуя облегчение. Говорить о Нике было как касаться открытой раны — больно, но неизбежно.
Автобус появился на горизонте, медленно приближаясь, оставляя за собой белый след. Они зашли в салон, нашли свободные места и сели рядом у окна. Грейс прижалась лбом к стеклу — оно было ледяным, но ей было всё равно.
За окном проплывали улицы, дома, сугробы, знакомые повороты. Она вспомнила, как они с Ником ездили в этом автобусе — как он шептал глупые шутки, как тыкал её в бок, как спорил с ней о фильмах, музыке. Как она бесилась.
— Грейс, хочешь, покажу, что вчера рисовал? — спросил Шон, доставая из кармана потрёпанный скетчбук в тёмно-синей обложке. — Я немного набросал кое-что.
— Давай, — сказала Грейс, и в её голосе появилась искренняя заинтересованность. Наконец-то можно было отвлечься от мыслей о Нике, которые, как заноза, царапали изнутри, не давая покоя.
Шон раскрыл скетчбук. Страницы были заполнены карандашными рисунками — чёткими, живыми, будто птицы вот-вот взлетят с бумаги.
— Я сидел тогда у окна и решил нарисовать эту ворону, — сказал он, проводя пальцем по изображению. — Она будто позировала — сидела на голой ветке, смотрела прямо на меня, не улетела, пока я не закончил. Поэтому получилась так хорошо.
Грейс наклонилась ближе. Ворона была изображена с поразительной детализацией — каждое перо, блеск глаз, лёгкий изгиб клюва. Она выглядела гордой, почти мудрой, как будто знает что-то, что люди давно забыли.
— Это очень красиво, — сказала Грейс искренне.
Шон улыбнулся и начал листать дальше.
На следующей странице — сойка, расправившая крылья в полёте, будто только что сорвалась с ветки. Линии передавали движение, воздух, напряжение мышц. Каждое перо было проработано, будто Шон наблюдал за ней минут десять, запоминая каждый взмах.
Ещё одна страница — снегирь, на фоне красных ягод рябины. Его алённая грудка ярко выделялась на белом фоне снега, нарисованного тонкой штриховкой. Клюв — чёрный, острый, будто крошечный гвоздик.
Потом — ласточка, замершая в воздухе, будто зависла между взмахами крыльев. Её хвост был раздвоен, как ножницы, а тело — стройное, лёгкое, будто сделано из ветра.
А на последней странице — совёнок, спрятавшийся в дупле старого дерева. Глаза огромные, круглые, полные ночи. Он смотрел прямо на зрителя, как будто знает, что происходит в сердцах людей, когда они думают, что никто не видит.
— Ты потрясающе рисуешь, — сказала Грейс, не отрывая взгляда. — У тебя настоящий талант.
— Спасибо, — Шон слегка покраснел, закрыл скетчбук и положил его обратно в карман. — Просто… мне нравится наблюдать. Особенно за птицами.
Грейс посмотрела на него и улыбнулась.
Автобус остановился у школы.
Они вышли вместе, впуская в лёгкие морозный воздух. Школа стояла перед ними — знакомое здание с обледеневшими ступенями, с флагом, хлопающим на ветру.
И вдруг Грейс услышала:
— Гре-е-ейс!
Голос звучал сзади, громко, радостно, без тени сомнения.
Она обернулась.
Элли бежала на всех парах, её волосы вырвались из-под шапки, развевались по ветру, как пламя. Лицо сияло, будто она не бежала, а парила.
Когда она подбежала, тут же обняла Грейс крепко, почти сдавливая, как будто боялась, что та исчезнет.
— Привет! Наконец-то выздоровела!
— Привет, — Грейс улыбнулась и, в ответ, похлопала подругу по спине.
— Я уже соскучилась, — Элли отстранилась, но продолжала держать её за руки, будто боялась потерять. — Вот если бы тогда взяла меня с собой на фестиваль. Может, и я заболела бы вместе с тобой — и тоже бы в школу не ходила.
Грейс рассмеялась. Это был тёплый, искренний смех — не натянутый, не вежливый, а такой, с которым возвращается ощущение лёгкости.
Они пошли вместе с Шоном к школе, трое в одной связке — Грейс посередине, Элли с одной стороны, Шон — с другой. Элли тут же начала говорить без остановки, как всегда: рассказывала, кто с кем поссорился, кто написал проверочную по истории, кто опоздал на урок физкультуры, потому что спрятался в туалете. Делилась сплетнями, которые уже успели разойтись по коридорам, как вирус — кто с кем танцевал на одной вечеринке, кто пытался поцеловаться в раздевалке, кто получил двойку за то, что вместо сочинения сдал рисунок с гениталиями.
Грейс слушала, кивала, иногда улыбалась, вставляла короткие реплики — «правда?», «ну ты даёшь», «а я думала, они уже расстались». Она делала всё, что обычно делает человек, который возвращается в привычный ритм: смотрит по сторонам, узнаёт лица, вспоминает имена, улыбается, когда нужно, смеётся, когда уместно. Она старалась быть как все.
На крыльце школы их уже ждали Дэн и Лекс. Они стояли, прислонившись к перилам, в своих привычных позах — Дэн с телефоном в руке, Лекс — с книжкой под мышкой, хотя все знали, что он её не читает, просто держит, чтобы выглядеть умнее. Увидев компанию, они помахали руками. Шон ответил тем же. Грейс и Элли кивнули.
— Эй! — крикнул Дэн, отрываясь от телефона. — Ник уехал сегодня.
— Да ладно? — Элли сделала вид, что удивлена, хотя глаза её загорелись от интереса. — Куда?
— К матери, — сказал Лекс, закрывая книгу. — На всё рождество. До конца каникул.
— Почему? — Элли тут же повернулась к Грейс. — Ты в курсе почему, Грейс?
Грейс замерла. Улыбка медленно сошла с её лица.
— Я? — она пожала плечами. — Откуда мне знать почему?
Но Дэн уже был в ударе.
— Он же с тобой последний раз общался, — сказал он, делая шаг вперёд. — Вы же были… ну, вы знаете…
— Ничего мы не были, — резко сказала Грейс.
— Ладно-ладно, не срывайся, — Лекс поднял руки. — Просто странно. Он не сказал никому. Ни предупредил, ни попрощался. Просто исчез.
— Может, у него срочные дела с мамой, — сказала Грейс, стараясь говорить спокойно.
— Срочные? — Дэн фыркнул. — Он же не шпион.
— А может, его мама заболела? — предположила Элли.
— А может, он просто устал от вас, — вырвалось у Грейс.
Все замолчали.
Она и сама не ожидала, что скажет это.
— Что? — переспросил Дэн.
— Если вам так интересно, почему он уехал — спросите у него сами, — сказала она, повышая голос. — Я не его секретарь. Я не знаю. Я ничего не знаю.
Она замолчала. Дышала тяжело. Вокруг стояла тишина. Даже ветер, казалось, перестал шуршать снегом.
Элли смотрела на неё с испугом. Шон — с пониманием. Дэн и Лекс переглянулись, не зная, что ответить.
— Ладно, — наконец сказал Лекс тихо. — Просто хотели понять.
— Тогда начните с того, что спросите у него, а не у меня, — сказала Грейс, уже спокойнее. — А теперь, если вы не против, я хочу пройти в школу.
Она сделала шаг вперёд, обогнула их и вошла в здание.
Остальные молча последовали за ней.
В коридоре было шумно, как всегда — звонкие голоса, смех, топот ног. Школьные колонны из шерстяных шапок, дутых курток и рюкзаков текли по коридорам, заполняя пространство запахом мела, кофе из автомата и вчерашнего снега на ботинках. Но для Грейс всё звучало иначе. Тише. Дальше. Будто она смотрела на происходящее сквозь стекло — видела, но не участвовала.