Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 17

Глава 17
Школа ворвалась в жизнь, как будто её и не закрывали на каникулы.
Двери распахнулись — и сразу гул. Не просто шум: восклицания, смех, перезвон ключей в рюкзаках, восторженные «ты видел?», «я тебе покажу!», «а мне подарили…» — всё слилось в один, пульсирующий поток, наполненный запахом мандаринов, новой кожи и воспоминаний о праздниках, которые, казалось, длились вечно, но исчезли за миг.
Элли стояла у шкафчиков, размахивая руками, будто ведя оркестр из собственных эмоций, и с восторгом рассказывала, как родители наконец-то подарили ей тот самый набор косметики от Fenty, о котором мечтала с самой осени.
— Представляешь? — говорила она, держа в руках маленькую коробочку с золотой лентой, — набор косметики от Fenty! Я о нём мечтала с осени! А ещё тётя прислала парфюм из Парижа, и папа купил мне наушники с шумоподавлением, чтобы я, наконец, могла слушать музыку, не отвлекаясь на соседей!
Все вокруг улыбались, завидовали, делились своими историями.
Кто-то катался на горных лыжах, кто-то ходил на балет, кто-то встречал Новый год на берегу моря.
А Грейс молчала.
У неё не было истории.
У неё был подарок, аккуратно завёрнутый в синюю бумагу: «Полный курс подготовки к выпускным экзаменам. Уровень Advanced».
И кружка с надписью: «Future Top Student».
Грейс стояла рядом, слушала, улыбалась, кивала — всё, как положено. Но внутри — пустота. Потому что ей нечем было хвастаться. Она не могла сказать: «Мне подарили сборник по подготовке к экзаменам — и я уже прорешала 40%». Это звучало не как праздник. Это звучало как приговор.
А Ник…
Так и не вернулся.
Даже когда Дэн и Лекс уверяли, что он обещал быть до конца каникул. Его парта стояла пустой. Его куртка не висела на крючке. Его голос не врывался в тишину урока, не шептал глупости сзади.
Грейс делала вид, что ей всё равно.
Она сидела на уроках, писала конспекты, отвечала у доски, получала «отлично».
Но на переменах — ловила каждое слово, когда Дэн и Лекс вполголоса обсуждали:
— Он пишет, что мама чувствует себя лучше…
— Говорит, Лили его обожает…
— А ты видел, как он играет с ней на снегу? Прям лучший брат…
Друзья Ника стали общаться с Грейс и начали включать её в разговоры, будто проверяя: «Ты ещё помнишь его? Или уже забыла?»
Сегодня, на большой перемене, вся компания собралась у старой деревянной скамейки в западном крыле — там, где почти не бывали учителя, и где можно было говорить вслух.
Элли и Грейс сидели рядом.
Шон — чуть поодаль, но близко, на краю скамьи, с ногами, вытянутыми вперёд.
Дэн и Лекс — стояли напротив, опираясь на стены, как будто охраняли что-то важное.
— Ник написал, что задержится у мамы ещё на пару дней, — сказал Дэн, закидывая рюкзак на плечо. — Похоже, Швеция ему зашла.
— Грейс, — вдруг обратился Лекс, доставая телефон, — он тебе кидал фотографии?
Она чуть замялась.
— Нет, — сказала ровно. — Не показывал.
На самом деле, внутри всё дрогнуло.
Она не хотела признаваться, что жаждет увидеть его лицо — даже на экране.
Что каждую ночь перед сном воображала, как он смеётся с маленькой Лили, как держит маму за руку, как выглядит без маски сарказма, просто — счастливый.
Лекс не стал ждать. Протянул ей телефон.
— Держи, сама посмотришь.
Пальцы Грейс слегка дрожали, когда она взяла его.
Сначала — пейзажи: белые улицы, замёрзшие озёра, дома с тёплым светом в окнах, будто вырезанные из рождественской открытки.
Потом — люди.
Ник.
Его мама — уставшая, но улыбающаяся.
И Лили — маленькая девочка с огромными глазами и косичками, в ярко-красной шапочке, держит за руку брата.
А Ник…
Он смеялся.
Не ухмылялся. Не кривил рот в шутке.
А смеялся по-настоящему — с закрытыми глазами, с морщинками у висков, с головой, запрокинутой к небу.
Он стоял на лыжах, с Лили на плечах, и сиял, как будто наконец-то нашёл то, что искал.
Грейс быстро отвела взгляд.
— Круто, — сказала она, возвращая телефон.
Голос — ровный.
Но внутри — что-то тихо сломалось.
Шон это заметил.
Он молча достал из кармана конфету в серебристой обёртке — ту самую, с мятой, которую она однажды сказала, что любит.
Положил на ладонь. Протянул.
Грейс удивлённо подняла глаза.
— Спасибо, — прошептала.
В этот момент он заметил: в её волосах, запутавшихся у виска, застряла крошечная снежинка-пушинка — перышко, или, может, пух от старой подушки или что вырвалось из куртки.
Он замер.
Потом, осторожно, тихо спросил:
— Можно? У тебя в волосах… мусоринка.
Она кивнула, не глядя.
Шон потянулся.
Пальцы его замерли в сантиметре от её лица.
Он увидел, как она вздохнула.
Как ресницы дрогнули.
И в этот самый момент.
— Всем привет! Скучали?
Голос — громкий, звонкий, насмешливый, знакомый до боли.
Все резко обернулись.
В конце коридора, в луче зимнего солнца, стоял Ник.
Волосы у Ника отросли — не торчком, не в беспорядке, а мягко, естественно, будто время само по себе решило, что теперь он не должен прятаться. Пряди падали на лоб, слегка вьются у висков, обрамляя лицо с той лёгкой небрежностью.
На щеках — лёгкая щетина, едва заметная, но настоящая. Это не попытка казаться старше — это первые признаки взрослости.
Он был в новой куртке — чёрной, кожаной, с тонкими аккуратными швами, будто купленной не в спешке, а с мыслью. Но, как и раньше, она осталась расстёгнутой. Не из-за холода, не из-за жары — просто потому, что Ник никогда не любил, когда что-то держит его. Даже куртка. Даже правила.
На губах — та же ехидная, почти детская улыбка, с которой он начинал каждый день, будто весь мир — это шутка, а он единственный, кто знает, в чём прикол. Улыбка, которая появлялась, когда он нервничал, когда был счастлив, когда не знал, что сказать. Улыбка, которая всё говорила — и ничего не значила.
На плече — гитара. Его старая, потрёпанная, с царапинами от рюкзака, от падений, от ночей на крыше, от песен, спетых в полной темноте.
И тут — взрыв.
— НИК!
— Ты где пропадал?!
— Живой?!
— Вернулся!!
Коридор ожил.
Школьники, которые ещё секунду назад толпились у шкафчиков, срывались с места. Кто-то кричал, кто-то хлопал в ладоши, кто-то просто бежал, чтобы убедиться — это правда. Он стоял посреди толпы — и смеялся. Здоровался с каждым. Хлопал по плечу, кидал шутку, обнимал и подмигивал.
— Рассказывай, как Швеция,— крикнул кто-то.
— Ты выглядишь как скандинавский бог! — закричала девочка из старших классов.
— Ага, бог с кредитной картой мамы и вечным голодом, — отшучивался он, и все смеялись.
Он был здесь.
Как будто и не уезжал.
Как будто его место всегда было здесь — в этом шуме, в этом хаосе, в этом тепле.
Дэн бросился к нему первым — обнял, как брата. Лекс — за ним, чуть позади, но с такой же улыбкой. Они стояли рядом, как три части одного целого.
Но когда его взгляд скользнул по коридору — и нашёл её — он замер.
На секунду.
На миг.
Грейс сидела на скамейке, между Элли и Шоном. В руке — конфета, которую ей только что протянул Шон. На виске — маленькая пушинка, белая, почти невидимая, которую он так и не успел убрать.
И смотрела на него.
Не с ненавистью.
Не с холодом.
Не с равнодушием.
А с тихим, почти незаметным облегчением, будто вдохнула впервые за недели. Будто сердце, которое сжималось каждый день, наконец-то позволило себе биться ровно. Будто всё, что она строила за эти недели — тишина, учеба, контроль, боль — разлетелось в прах, и она не сопротивлялась.
Но тут же — резко отвела глаза.
Ник не колебался.
Прошёл по коридору, обходя толпу, будто она расступалась перед ним.
И плюхнулся прямо между Шоном и Грейс, как будто его место здесь. Как будто он никогда и не уходил.
Гитару поставил под ноги, оперев о скамейку, будто щит.
Грейс чуть подвинулась — не резко, но достаточно, чтобы создать дистанцию. Элли оказалась прижата к самому краю скамьи, но даже не заметила — глаза её были прикованы к Нику.
Шон почувствовал, как что-то сжалось в груди.
Он приуныл — не потому что его отодвинули, а потому что момент, когда он коснулся её волос, так и остался повисать в воздухе. Он хотел что-то сказать, что-то сделать, но не успел.
Но быстро взял себя в руки.
— Ты вернулся, — сказал он, протягивая руку. — Ты же говорил, останешься ещё на какое-то время.
— Хотел сделать сюрприз, — ответил Ник, смотря на Шона, но всё же пожимая руку. — А что, не ждали меня? Или вам тут и без меня хорошо?
Он перевёл взгляд — сначала на Грейс, потом на Шона.
Шон посмотрел на Грейс, которая смотрела куда-то вперёд, в пространство между шкафчиками, будто там происходило что-то важное.
— Я испортил какой-то романтично-драматический момент своим появлением? — спросил Ник, хмурясь.
— Прекрати, Ник, — Дэн тут же хлопнул друга по плечу. — Мы все ждали твоего возвращения. Все скучали.
— Да, — закивал Лекс. — Ждём, пока ты расскажешь всё.
— Мы много говорили о тебе, — добавила Элли, с лёгкой улыбкой.
Грейс молчала.
Она сидела, не двигаясь, но чувствовала каждое движение Ника — как он прижался спиной к стене, как провёл рукой по волосам, как вздохнул, как перекинул ногу через ногу.
— Что, рада была отправить меня в Швецию? — спросил он, наконец, не глядя на неё.
Грейс резко повернулась.
— Эй, Уол, — сказала она, и голос был твёрдым. — Не искажай факты. Ты сам уехал. Это было твоё решение.
Друзья резко замолчали.
Четыре пары глаз уставились на них.
— Тогда, почему не позвонила и не написала ни разу? — спросил он, вздыхая.
Грейс застыла.
Разве она не поставила точку? Разве не сказала тогда, что не хочет быть частью его «иногда рядом — иногда нет»? Разве он до сих пор не понял?
— Почему молчишь? — спросил он.
— Ник, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Разве мы были близки, чтобы обмениваться звонками или сообщениями?
— А я ведь всё время думал о тебе, — сказал он. — Даже после того, что ты сказала.
— Что было? — спросил Лекс, наклоняясь вперёд.
— Что произошло? — тут же подключился Дэн.
Четыре пары глаз уставились на Грейс.
Она прикусила язык. Хотела вскочить, крикнуть, сказать, что это не их дело. Но сдержалась.
— Она тогда мне сказала… — начал Ник.
Грейс резко прикрыла ему рот ладонью — не из жестокости, а как будто пыталась физически остановить поток слов, которые уже не могли больше оставаться внутри. А Ник не переставал улыбаться. Губы были прижаты к её ладони, но глаза с той самой ехидной искрой, что всегда была его визитной карточкой.
— Ник, — прошипела она сквозь зубы, голос дрожал, — поговорим?
Она схватила его за запястье — крепко, почти грубо — и потянула за собой. Он позволил себя вести, не сопротивляясь, но и не отводя глаз. Его шаги следовали за её шагами, как будто он знал, что этот момент наступит. Что бы ни случилось, они снова окажутся наедине.
Они исчезли за поворотом.
Дэн и Лекс переглянулись. Хмыкнули.
Элли проводила их взглядом, прищурившись, будто пыталась прочитать в этом жесте, в этом бегстве — что-то большее.
А Шон — просто сидел.
Смотрел на гитару, которая осталась у скамьи.
На брелок.
На слова: «Свети, даже если темно»…

А Грейс тем временем тащила Ника по коридору, её шаги отдавались эхом, как будто весь мир сошёл на нет. Когда они дошли до узкого прохода, где почти не было народу, она резко рванула его за собой — в подсобное помещение, где хранились швабры, ведра и пыльные вёдра с чистящими средствами. Дверь была приоткрыта — как будто сама судьба оставила щель.
Ник залетел внутрь, споткнулся о порог, но удержал равновесие. Огляделся: тусклый свет мерцал под потолком, пахло хлоркой и старой тряпкой. Воздух был плотным, тяжёлым, как будто здесь не было свежего воздуха уже много лет.
Грейс вошла следом, захлопнула дверь. Щёлкнул замок.
Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, будто собиралась с силами. Её грудь поднялась, опустилась. Пальцы сжались в кулаки.
— Ты настолько соскучилась, что решила остаться один на один со мной? — съязвил Ник, улыбаясь, но всё ещё держась на расстоянии. — Что хочешь сделать?
Грейс открыла глаза.
Смотрела на него.
И в этот момент ей хотелось сказать правду. Хотела крикнуть, что да, скучала, что каждое утро просыпалась с мыслью о нём, что его отсутствие ощущалось как пустота в груди, как нехватка воздуха. Хотел сказать, что она не может забыть, как он смеётся, как поёт, как смотрит на неё, будто она — единственная, кого он видит.
Но не могла.
— Хочу, чтобы ты наконец-то понял, — сказала она, голос твёрдый, но дрожащий, — что ты и я…
— Враги? — перебил он, поднимая бровь. — И что твоё сердце не затрепетало, когда ты увидела меня спустя три недели?
— Нет, — Грейс сжала челюсти. — Не было такого.
Ник сделал шаг вперёд.
Один.
И ещё один.
Теперь между ними было небольшое расстояние, но достаточное, чтобы Грейс могла сбежать. А она не двигалась. Стояла, приросла к полу, спиной к металлической полке, на которой стояли банки с химикатами.
— Жалко, — сказал он, качая головой. — А моё сердце бьётся сильнее, когда я тебя вижу…. Моё сердце не билось так сильно ни для кого... Я не мог спать, думал о том, что ты делаешь…
Каждое слово — как удар.
Не громко. Не агрессивно.
А искренне.
Он смотрел на неё серьезно. Глаза — тёмные, но светлые внутри, будто в них горит что-то, что он сам не мог потушить.
— Я думал о тебе, — продолжил он. — Даже когда должен был думать о маме, у которой рак. Даже когда сестренка просила меня остаться, потому что ей было грустно. Я не мог. Потому что всё время думал о том, что ты сказала в день отъезда.
Он замолчал.
Грейс почувствовала, как что-то внутри неё ломается.
— Сначала я злился, — прошептал он. — Злился на тебя. На себя. На всё. Но потом понял… что не могу оставить всё так. Не могу потерять столько лет… Не могу потерять тебя.
Он сделал ещё шаг.
Теперь он был на расстоянии вытянутой руки от неё.
— Меня бесит, что ты общаешься с Шоном, — сказал он, голос низкий, почти хриплый. — Что он стал ближе, чем я. Что он может прикоснуться к тебе, а я — нет.
Он не хотел верить в временные чувства. Даже когда он увидел их вместе — Грейс и Шона — будто они уже часть одной истории, а он — просто прошлое, — что-то внутри него перегорело.
— Я не могу контролировать себя, когда ты рядом, — признался он. — Я не могу быть спокойным. Я не могу быть другим.
Грейс прижалась к металлической полке, её спина вдавилась в холодные прутья, на которых стояли банки с химикатами. Воздух в подсобке был густым, пропитанным запахом хлорки и пыли, но она уже не чувствовала ни запаха, ни холода. Её тело будто замерло в ожидании, а сердце билось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар. Её лицо оставалось гордым, сжатым, будто пыталось сохранить контроль, но глаза уже не слушались. Они дрожали, как будто внутри них рушилась стена, которую она так долго строила.
— Неужели мы и вправду враги? — спросил он, и его голос стал тише, будто каждое слово он вынимал из самого глубокого места внутри. — Каждый раз, думая о тебе, я чувствую бабочек в животе. Когда ты стоишь вот так — близко, но недоступно — я схожу с ума.
— Ты же знаешь, что я… — начала она, но голос сорвался, будто предал её в самый ответственный момент.
— Я так себя чувствую, — перебил он, опуская голову. — Поэтому прошу…
Он поднял взгляд. Прямо в её глаза.
— Полюби меня...
Грейс застыла.
Это была последняя капля.
Всё, что она так долго держала внутри — гнев, боль, обиду, страх — вдруг растаяло, как снег под первым тёплым дождём. Она не могла говорить, что он ей враг. Потому что в этот момент, когда он стоял перед ней, с таким искренним выражением лица, без маски сарказма, без шутки на губах, она поняла: он уже давно не враг ей.
Он начал приближаться.
Медленно.
Каждое движение — как удар по её самообладанию.
Она чувствовала, как воздух между ними сгущается, становится плотным, наэлектризованным. Он не торопился. Не давил. Просто приближался, и с каждым сантиметром её дыхание становилось всё короче.
Ей уже не куда было отступить — за спиной была полка, холодная, твёрдая. Её руки инстинктивно поднялись, ладони согнулись в локтях, пальцы почти касались губ. Она ждала…
Поцелуя…
Губы сами собой напряглись, готовые либо оттолкнуть, либо — ужасная, сладкая мысль — принять.
Его лицо было в сантиметрах. Она чувствовала его дыхание — тёплое, ровное — на своей коже. Оно касалось её щеки, будто предваряя прикосновение губ. Она зажмурилась, не осознавая, как напрягла всё тело, как замерла, ожидая того самого момента, когда он преодолеет последнее расстояние.
И в этот самый пик напряжения…
Он усмехнулся.
Будто вернулся в себя.
Будто вспомнил, кем он был.
— Не волнуйся, — прошептал он, и его голос вдруг стал лёгким, почти ласковым. — Ты нравишься мне. Но до тех пор, пока я не понравлюсь тебе — по-настоящему — я с тобой ничего не сделаю.
Он поднял руку.
Не к её лицу.
Не к губам.
А к её волосам.
Там, на виске, всё ещё дрожала та самая пушинка — белая, почти невидимая. Он аккуратно вытащил её, подержал на пальце, как драгоценность.
И сдул.
Пушинка закружилась в тусклом свете, словно снежинка, и исчезла в воздухе.
Грейс не могла пошевелиться.
— Я никогда не поцелую без твоего согласия, — сказал он, глядя прямо на неё. — Ни за что.
Потом он взял её руку — медленно, будто спрашивая разрешения даже на это. Его пальцы обхватили её ладонь, тёплые, уверенные, но не давящие.
Он поднёс её к своей голове.
— Просто… постой так. Чуть-чуть.
И поставил её ладонь на макушку.
Грейс не сопротивлялась.
Она послушалась.
Её пальцы коснулись его волос — мягких, чуть влажных от волнения. Она не думала. Просто держала.
Он закрыл глаза.
И в этот момент всё вокруг исчезло.
Шум школы.
Хлорка.
Пыль.
Полки.
Остались только они.
Их дыхание.
Их сердца.
Их тишина.
Она чувствовала, как под её ладонью пульсирует его кожа, как его волосы реагируют на каждое движение её пальцев. Он стоял, не шевелясь, будто боялся спугнуть этот момент.
А её сердце…
Оно билось в унисон с его.
Тихо.
Ровно.
Глубоко.
Как будто всё, что было до этого — ссоры, уколы, шутки, бегство — было только дорогой к этому. К тишине, к близости, к прикосновению, которое ничего не требует.
Грейс смотрела на Ника, на его закрытые глаза, на линию скул, на губы, которые больше не шевелились в саркастической улыбке, и впервые за всё время не хотела оттолкнуть. Хотела остаться. Хотела, чтобы этот момент длился вечно — чтобы он так и стоял, с её рукой на голове, с закрытыми глазами, с этим новым, тихим спокойствием, которого у него раньше не было. Потому что сейчас он был не тем болваном, который шутит, чтобы не чувствовать. Не мальчишкой, прячущимся за ехидными замечаниями.