Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 18

Глава 18
Школьная библиотека в конце учебного дня была похожа на храм забытого времени. Здесь не было гудения телефонов, не было криков в коридорах, не было суеты — только тишина, тяжёлая и уважаемая, как старинная книга с кожаным переплётом.
Солнечные лучи, проникая сквозь высокие окна, резали воздух тёплыми полосами, освещая миллионы пылинок, кружащихся в неподвижном воздухе, будто звёзды в замедленной вселенной. На полках — аккуратные ряды книг, от потрёпанных сборников документов Гражданской войны до старинных романов, в которых страницы пожелтели от времени.
Грейс сидела за дальним столом, обложенная стопкой книг, как будто строила из них крепость. Перед ней — тетрадь, исписанная аккуратными тезисами, исчерченная подчёркиваниями, обведёнными кружками цитатами и стрелками, ведущими к полям. Это был черновик её доклада — серьёзной, почти университетского уровня работы на тему «Гражданские права в 1960-х: как молодёжь изменила Америку».
Она выписывала ключевые даты, цитировала Мартина Лютера Кинга и анализировала, как студенты, не старше её, бросили вызов системе, сидя за стойками закусочных, где им отказывали в кофе только потому, что кожа у них не та.
Ручка скользила по бумаге, глаза быстро перебегали с текста на конспект. Ей нравилось это место. Здесь только бумага и мысли.
Идеальное место, чтобы не думать о Нике.
Ну, почти.
Вдруг — шуршание воздуха.
Маленький бумажный самолётик, сложенный из листка с заметками, врезался прямо в её тетрадь, едва не сбив карандаш.
Грейс медленно подняла глаза.
За соседним столиком, напротив, сидел Ник.
Он сидел на стуле. Один локоть свешивался через подлокотник, нога — закинута на колено другой, голова запрокинута, будто он разглядывал трещину в потолке. Его футболка с логотипом The Strokes была слегка помята, волосы — растрёпаны, будто он провёл по ним рукой раз десять за последние полчаса.
Он сидел так, будто библиотека — это тюрьма, а он — заключённый, который смирился, но всё ещё надеется на побег.
Увидев, что самолётик попал точно в цель, он тут же оживился. Повернул голову, посмотрел на Грейс — и подмигнул, медленно, как будто это был не просто жест, а целое признание.
Грейс помотала головой, будто отгоняя назойливую муху.
— Нет, — прошептала она, не отрываясь от его взгляда.
Но уголки её губ сами собой дрогнули.
Она не хотела улыбаться.
Она должна была быть сосредоточена.
Она ведь сказала ему чётко: «Я учусь. Не отвлекай».
А внутри — радость.
Она знала, что он сидит здесь уже почти час.
Знала, что он увязался за ней, как тень, когда она вышла из класса.
Знала, что он терпеть не может библиотеки — что для него это место, где «умирает музыка, а Wi-Fi — медленный».
Но он всё равно пришёл.
Потому что она здесь.
Ник уже действительно не знал, чем заняться в этой скучной и унылой библиотеке.
Он сидел, как в зале ожидания у стоматолога — с той же степенью терпения и внутреннего сопротивления. Всё вокруг было слишком тихо, слишком упорядочено, слишком… серьёзно. Полки с книгами, будто солдаты на параде. Люди, которые шуршат страницами, как будто боятся, что слово вырвется наружу и их тут же вышвырнут.
Он не понимал, зачем в эпоху интернета, нужно сидеть в помещении, где даже смартфон приходится ставить на беззвучный режим.
Для него библиотека была анахронизмом — красивым, но устаревшим.
Но он не спорил.
Он не сказал ни слова, когда Грейс встала после уроков, собрала тетради и сказала: «Я иду в библиотеку».
Он просто встал вслед за ней.
Как тот, кто знает: если ты хочешь быть рядом с ней — придётся терпеть её правила.
Он поставил гитару у стола, прислонив её к ножке, будто живое существо, которое тоже устало. На ремне висел брелок — «Свети, даже если темно».
Он посмотрел на него.
Не зря он перед отъездом в Швецию вернулся на площадку, и снова искал его — только чтобы найти эту штуку.
Для кого-то — просто безделушка. Для него — всё.
Теперь он носил его повсюду.
Даже в Швеции.
Когда сидел в доме у мамы, на балконе, смотрел на серое небо и слушал, как она спрашивает: «Ты думаешь о той девушке из дома напротив?». Он молчал. А потом доставал брелок. Держал его в руке. Смотрел на надпись. И думал: «Она светит. Даже если вокруг — темно».
Он мечтал, что однажды она наберёт его номер. Что скажет: «Прости. Я была не права». Что вернётся.
Но время шло.
Там, вдали от школы, от шуток, от сарказма, от маски, которую он носил годами, он начал слышать себя.
Он сидел в парке, играл на гитаре, писал новые песни. И вдруг понял: он не хочет быть тем, кто прячется за шутками, чтобы не чувствовать. Он хочет быть тем, кто остаётся. Тем, кто говорит правду. Тем, кто смотрит в глаза и говорит: «Ты для меня — не просто история. Ты — моя».
И теперь он тут.
В библиотеке.
Где «умирает музыка, а Wi-Fi — медленный».
Где тишина давит на уши.
Но он сидел.
И смотрел на Грейс.
Как она листает книгу — медленно, сосредоточенно, палец скользит по строке, будто проверяя каждое слово. Как конспектирует — пишет, подчёркивает, обводит цитаты, делает пометки на полях. Как её волосы выбиваются из хвостика — одна прядь упрямо вылезает каждый раз, когда она наклоняется. И каждый раз — она поправляет её. Одним движением. Быстрым. Привычным.
Но для него — красивым.
Смешным.
Очаровательным.
Грейс почувствовала его взгляд.
Не как лёгкое прикосновение, а как давление — настойчивое, будто он смотрит не просто на неё, а внутрь, будто видит всё: её мысли, её сомнения, её попытки казаться собранной, когда внутри — полный хаос.
Она резко подняла глаза.
Ник даже не сделал вид, что смотрел в сторону. Он просто сидел, как будто ждал этого момента. Улыбнулся — медленно, нагло, с этой самой улыбкой, от которой у неё внутри всё сжималось — и послал ей воздушный поцелуй.
Грейс тут же вспыхнула.
Она оглянулась — влево, вправо, вперёд — будто искала свидетелей. Миссис Ньевес сидела у стойки, уткнувшись в толстый роман, но её брови были слегка нахмурены, будто она что-то почувствовала. Ученик в углу слушал лекцию в наушниках. Никто, кажется, не видел.
Но когда она снова посмотрела на Ника — он уже изменил позу.
Теперь он сидел, положив подбородок на сложенные ладони, локти на стол, и смотрел на неё с таким выражением, будто она — единственная причина, по которой он сидит в этом храме тишины.
И снова — воздушный поцелуй.
— Ш-ш-ш, — прошипела она, показывая на него пальцем.
Но он только усмехнулся, как будто знал, что она не может его наказать.
Грейс уткнулась в тетрадь, будто прячась. Но писать больше не могла. Слова расплывались. Мысли — тоже. Она чувствовала его взгляд. Взгляд как музыка, которую нельзя выключить.
И когда в очередной раз подняла глаза — он опять смотрел.
Как будто говорил без слов: Я вижу тебя. Всю. И мне нравится то, что я вижу.
Что-то внутри неё дрогнуло.
Она схватила карандаш — не гелевую ручку, не маркер, а простой деревянный карандаш — и пустила его в полёт.
Не сильно.
Не в ярости.
Просто — в ответ.
Он пролетел мимо, едва не задев миссис Ньевес, которая в последний момент оторвала взгляд от книги и медленно, с достоинством обиженного короля, подняла голову.
— Мисс Вейланд, — произнесла она строго, — это библиотека.
Грейс вскочила с места.
— О боже, простите! — выпалила она, хватая карандаш с пола. — Я не хотела… он просто… я не…
Она замялась, потому что «он просто» — это Ник, а Ника не хотела впутывать.
Ник, между тем, тихо посмеивался в ладонь, наблюдая за ней с таким видом, будто только что стал свидетелем чего-то невероятно милого.
Грейс быстро схватила тетрадь, засунула её в рюкзак, начала лихорадочно собирать книги. Она двигалась быстро, будто пыталась сбежать не только от стыда, но и от того, что только что произошло — от его взгляда, от воздушного поцелуя, от того, как её сердце бьётся слишком громко для тишинной библиотеки.
И в этот момент Ник подошёл.
— Давай помогу, — сказал он, протягивая руку.
Она не ответила.
Но воспользовалась моментом.
Сунула ему в руки всю стопку книг — тяжёлую, неудобную, будто наказание — и, схватив за рукав, потащила к стойке, где сидела миссис Ньевес , всё ещё хмурясь.
— Ещё раз простите, — сказала Грейс, стоя прямо, как ученица перед директором, с той самой серьёзностью, с которой она подходила ко всему в жизни. — Это больше не повторится.
Ник, не теряя достоинства, аккуратно положил стопку книг на стойку, выровняв их по краю, будто это был ритуал. Он не спешил, не нервничал, не смотрел в пол. Наоборот — поднял глаза на миссис Ньевес с лёгкой, почти невесомой улыбкой, той самой, от которой даже самые строгие взрослые чувствовали себя чуть моложе, чуть добрее.
— Извините, миссис Ньевес, — сказал он, голос ровный, вежливый, но с лёгкой искоркой.
Женщина подняла глаза. Сначала строго, с привычным выражением. Но потом — взгляд задержался. Улыбка Ника была не наглой, не вызывающей, а какой-то искренней, почти детской. Он смотрел на неё, как будто искренне признавал вину, но при этом знал, что его уже простили.
И миссис Ньевес улыбнулась в ответ.
— На первый раз прощаю, — сказала она, откидываясь на спинку кресла. — Но в следующий раз — не буду пускать. А потом заставлю писать извинительную.
— Мы постараемся не дать вам повода, — ответил Ник, приложив руку к сердцу с преувеличенной торжественностью. — Клянусь честью.
Грейс не стала ждать.
Она уже двинулась к выходу, схватив его за руку — за запястье, крепко, будто боялась, что он исчезнет, и потащила к двери.
Они выскочили в коридор, и только когда за ними закрылась дверь библиотеки, Грейс остановилась.
Повернулась к нему.
— Ник, я же просила не мешать, — сказала она, голос твёрдый, но в глазах — лёгкая дрожь.
Она покачала головой, отвела взгляд и пошла вперёд — быстрым, чётким шагом, будто пыталась оставить позади не только библиотеку, но и всё остальное.
Ник шёл за ней, придерживая ремень чехла с гитарой, легко, как будто гулял по парку, а не покидал школу после долгого дня.
— Мне просто было скучно, — сказал он, догнав её. — Ты так была увлечена своими книгами… Я думал, умру от скуки.
— Ты бы мог за это время тоже позаниматься, — бросила Грейс, не замедляя шаг. — Всё равно час сидел ерундой занимался.
— Да учеба — это просто не моё, — отмахнулся Ник. — У меня другие таланты.
— Да, — съязвила она, — например, умение отвлекать людей, когда им нужно учиться.
— Это не талант, — усмехнулся он. — Это призвание.
Они дошли до выхода. Ник быстро подскочил вперёд, распахнул перед ней дверь, как настоящий джентльмен, и пропустил Грейс первой.
— После вас, мисс Вейланд.
Она фыркнула, но всё равно прошла.
Они вышли на улицу.
Двор был засыпан снегом — мягким, пушистым. По асфальту скользили следы, кто-то рисовал снежками в воздухе, кто-то смеялся, кто-то уже собирался на вечеринку. Шум стоял оглушающий — смех, крики, музыка из чьего-то телефона, звонкий визг, когда кто-то поскользнулся. Холодный воздух обжигал щёки, но Грейс не останавливалась.
— Ты серьёзно думаешь, что можешь просто сидеть и ничего не делать? — спросила она, не оборачиваясь. — Что всё само собой получится?
— Ну, смотри, — сказал Ник, идя рядом. — Я могу поступить в любую музыкальную школу. Без экзаменов.
— Потому что ты талантлив в музыке, — сказала она. — А не потому что ты пропускаешь уроки и пишешь сочинения за пять минут до звонка.
— А что, если я скажу, что могу быть таким же хорош в учёбе?
Она остановилась.
Повернулась к нему.
— Да ладно, — рассмеялась она. — Ты? Подтянуть оценки?
— Почему нет?
— Потому что ты даже не открывал учебники за последний месяц.
— А может, просто не было мотивации, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.
— О, ну конечно. Я — твоя мотивация.
— А разве нет?
Она отвела взгляд, но щёки слегка порозовели, будто ветер снаружи не имел к этому никакого отношения. Всё внутри неё сжалось — от его взгляда, от его голоса, от того, как он произнёс это, будто это была самая естественная вещь на свете.
— Ты не сможешь, — сказала она, снова поворачиваясь, чтобы идти.
— Смогу, — ответил Ник, догоняя её. — И знаешь что? Давай сделаем ставку.
— О боже, — вздохнула она. — Только не это.
— Если я за следующие недели подтяну все оценки хотя бы до «B», — сказал он, — ты должна будешь выполнить моё желание.
— Какое ещё желание?
Ник замер на секунду. Ветер поднял снег с асфальта, закружил его в воздухе, будто приостановил время. Он посмотрел на неё — с привычной шутливой искрой, но так будто смотрел не просто в глаза, а внутрь.
Потом медленно, почти робко, наклонился к её уху.
Грейс даже навострила уши, будто боялась пропустить хоть слово. Всё вокруг будто стихло — смех, музыка, шаги.
— Будем встречаться, — прошептал он.
Голос был тихий, но в этот момент — весь двор, казалось, замер.
Грейс резко отпрыгнула, как будто его слова были током.
— Что?! — вырвалось у неё.
Она хмыкнула — смущённо, нервно, будто пыталась превратить это в шутку, — и резко зашагала вперёд, будто убегая от собственных чувств, от внезапной слабости в коленях, от того, как сердце заколотилось слишком быстро, слишком громко.
Но Ник не отставал.
— Эй, я же не сейчас предлагаю — крикнул он, идя следом. — Я просто своё желание сказал! Что, уже нельзя такое говорить?
Школьники, которые ещё секунду назад смеялись, кричали и швырялись снежками, вдруг замолчали. Один за другим поворачивались, чтобы посмотреть. Кто-то перестал писать в телефоне. Даже музыка из колонки в углу будто стала тише.
Грейс остановилась.
Она почувствовала на себе десятки взглядов.
Обернулась.
— Нельзя! — сказала она, голос дрогнул, но она выдавила твёрдость. — Даже не мечтай. Встречаться? Это же полная чушь.
— В каком смысле — чушь?! — Ник подошёл ближе, уже не шептал, а говорил громко, чётко, чтобы слышали все. — Я хочу встречаться с тобой! Это единственное, чего мне действительно хочется.
Грейс застыла.
Сердце заколотилось так, будто пыталось вырваться наружу.
— С чего ты вообще взял, что мои желания — это чушь? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Ты думаешь, я не серьёзен?
Двор взорвался.
Школьники захлопали. Кто-то свистнул. Кто-то закричал: «Да», кто-то: «Соглашайся», кто-то: «Он тебя любит».
— Слышали?! — крикнул Ник, поворачиваясь к толпе, поднимая кулаки вверх. — Я хочу, чтобы я и Грейс встречались
Толпа ревела.
«Молодец», «Красавчик», «Наконец-то», «Она твоя» — крики сыпались со всех сторон.
Грейс стояла, прикрыв ладонями глаза, будто пыталась спрятаться от всего — от шума, от взглядов, от собственных чувств.
Но она слышала.
Слышала, как Ник говорит это вслух.
Слышала, как поддерживает его вся школа.
Слышала, как внутри у неё что-то ломается — стена, которую она годами строила.
И вдруг:
— Ладно! — вырвалось у неё.
Она опустила руки. Глаза блестели, щёки пылали, но она смотрела прямо на него.
— Я буду с тобой встречаться, — сказала она, голос дрожал, но был чётким, — но…
Пауза.
Всё замерло.
— Но если ты действительно подтянешься в учебе.
Ник замер.
Потом медленно улыбнулся.
— Значит, договорились, — сказал он. — Я подтянусь.
— До «B» по всем предметам, — уточнила она. — Без исключений.
— Даже по математике?
— Особенно по математике.
— Хорошо, — кивнул он. — Тогда готовься.
— К чему?
— К первому свиданию, — сказал он, и в его голосе не было ни тени шутки.
Вокруг снова взорвался восторг.
Кто-то начал скандировать: «Уол! Уол! Уол!» — громко, ритмично, с таким восторгом, будто Ник только что выиграл чемпионат.
Кто-то начал бросать снежки в воздух, как конфетти на параде.
Кто-то свистел.
— Вот, же! — Грейс прищурилась, и в следующий миг резко развернулась, будто не выдержала напряжения, и побежала к выходу из двора.
Она не оглядывалась.
Не замедляла шаг.
Только сердце билось так, будто пыталось вырваться — где-то в горле, где-то в груди, везде.
Ник не стал её догонять.
Она слышала, как он остался позади — в центре кричащей толпы, в эпицентре своей победы. Он не преследовал её, не звал. Вместо этого он раскинул руки, как будто принимал аплодисменты, стоял посреди двора, засыпанного снегом, с гитарой за спиной и улыбкой, от которой весь мир, казалось, стал ярче.
Потом Грейс все-таки обернулась.
Одним движением — быстро, тайком, будто не хотела, чтобы кто-то заметил.
Она увидела: Ник смеётся, отвечает на хлопки, поднимает руку в знак победы. Он был как герой. Как король этого момента.
И она не могла отвести взгляд.
Рука сама собой легла на грудь — будто пыталась удержать сердце, которое вот-вот выпрыгнет.
Но в этот момент, поворачивая за угол к боковому выходу, она резко поскользнулась.
Нога вылетела в сторону. Тело пошло вниз.
— Ой! — вырвалось у неё.
И в последний момент — её подхватили.
Не Ник.
Не случайный прохожий.
Шон.
Он стоял тут, будто ждал.
Схватил её за плечи, крепко, уверенно, и поставил на ноги, как будто делал это тысячу раз.
— Шон, — Грейс икнула, пытаясь восстановить дыхание. — Спасибо!
— Да, не за что, — ответил Шон.
Он попытался улыбнуться, но получилось криво — будто мышцы лица отказывались подчиняться. Глаза опустились, будто он стыдился чего-то.
— Ты в порядке?
— Да, — кивнула Грейс, всё ещё чувствуя неловкость — от падении и от того, что только что произошло с Ником.
Она не знала, как себя вести.
— Ладно, — сказал Шон, глядя вперёд, будто собираясь уйти. — Я пойду.
— Эй, Шон, — остановила его Грейс.
Она не хотела, чтобы он уходил так.
— А ты как? Ты выглядишь… грустным. Мы с тобой редко стали пересекаться.
Шон хмыкнул, посмотрел на неё — и в этом взгляде было что-то, что она не могла понять.
— Да нет, Грейс, — сказал он. — Всё хорошо. Просто… учеба.
— Понимаю, — кивнула она, сжав губы. — Подготовка к экзаменам. Поиск университета.
— Сложно, всё, — пробормотал он, опуская глаза.
И в этом «всё» было больше, чем он сказал.
Она чувствовала.
Что-то было не так.
— Ладно, — повторил он. — Пойду к Нику.
Грейс посмотрела на него и не ответила.
Только кивнула.
Шон развернулся и пошёл.
А она осталась стоять у поворота, с сердцем, которое всё ещё билось слишком быстро, но уже не от страха.
И Грейс ещё раз посмотрела на Ника, который стоял посреди толпы, с гитарой за спиной, с ветром в волосах и улыбкой, от которой казалось, будто солнце пробилось сквозь серые зимние облака.
Улыбка появилась сама — как ответ на его смелость, на его слова, на то, как он сказал перед всей школой то, о чём она годами боялась даже думать.