Слишком близко, чтобы ненавидеть

Глава 19

Глава 19
Рассвет ещё не разлился по небу — только тонкая полоса серо-розового света касалась края горизонта, будто кто-то осторожно поднял занавес на новый день. Улица спала. Даже ворон не было слышно. Только тишина, плотная и хрупкая, как первый лёд на луже.
А Ник Уолл уже сидел за столом.
На кровати, не на подоконнике с гитарой, как обычно, не с наушниками в ушах и не с полупустой банкой энергетика рядом. Впервые за долгое время он сидел за столом, с прямой спиной, с открытыми тетрадями и учебниками, будто впустил в свою жизнь порядок, которого раньше боялся..
С тетрадью по алгебре, открытой на сложной теме — «Системы неравенств с двумя переменными», с чашкой остывшего чая и лампой, чей тёплый свет падал только на бумагу, оставляя остальную комнату в полумраке.
Он писал.
Внимательно.
Сосредоточенно.
Без шуток, без отвлечений, без привычного «я и так сдам».
Впервые в жизни он хотел учиться — не ради отметки, не ради учителя, не ради бабушки.
Ради неё
Ради того, чтобы сказать: «Я могу. Я изменяюсь. Я достоин тебя».
Он то и дело поглядывал в окно — на дом Вейландов.
Там — тьма.
Ни одного огонька. Ни движения за шторами.
Только тишина в ответ на его утро, наполненное формулами и надеждой.
— Спит, — прошептал он, с лёгкой усмешкой. — Пока другие учатся.
Он вернулся к задаче, перечеркнул ошибку, переписал заново, проверил логику, подставил значения, перестроил график и удовлетворённо кивнул. В его голове больше не было хаоса. Только цель: «B» по всем предметам. И тогда — она.
Он вдруг он заметил движение.
В окне напротив появился свет. Сначала слабый, будто кто-то осторожно включил ночник, потом ярче.
И вот она — Грейс.
Растрёпанная, с взъерошенными волосами, в старой футболке, зевающая так, будто весь мир должен был подождать, пока она проснётся. Она потянулась, как кошка, прижала ладони к стеклу и медленно открыла окно, будто впуская утро.
А потом — взгляд.
Так, будто она даже не заметила его окно… Но он знал: заметила.
Ник тут же вскочил, схватил учебник по алгебре и прижал его к груди, как трофей. Помахал ей — не рукой, а целой книгой, будто говоря: «Смотри, я работаю»
Грейс на секунду замерла. Потом медленно подняла руку. Большой палец вверх.
Потом — медленно подняла руку.
Большой палец вверх.
— Класс, — прошептал он, улыбаясь. — Вот и моя поддержка.
Но в следующий миг рука перевернулась. Палец — вниз. Ехидная, почти детская ухмылка — на губах. И она резко отошла от окна, будто боялась, что он заметит, как её глаза блестят от смеха.
Ник хмыкнул.
— Вот как? — пробормотал он, возвращаясь за стол. — Не веришь, что я справлюсь?
Он верил.
Не в удачу. Не в везение.
А в то, что если он каждый день будет делать чуть больше — он добьётся своего.
Он не просто хочет встречаться с ней.
Он хочет, чтобы она гордилась им.
Он снова погрузился в уравнения — но теперь каждая строчка казалась ему шагом к ней. К её улыбке. К её «ну ладно».
И в какой-то момент он забыл о времени.
Только когда взгляд упал на часы. Скоро урок, и если он не поторопится, опоздает.
— Чёрт! — вырвалось у него.
Он вскочил, схватил с полки чёрную толстовку с выцветшей надписью «Chaos is just order waiting to happen», натянул голубые джинсы (те самые, в которых, по словам бабушки, «он выглядел как постельное бельё»), провёл рукой по волосам — не по причёске, а так, чтобы выглядело «как будто пытался».
Но перед выходом — остановился.
У стены, в углу, стояла гитара.
Тихо. Одиночно. Как будто ждала, когда он наконец вспомнит о ней.
Струны — молчали. Чехол — пыльный.
Она будто смотрела на него — с лёгкой обидой, с тоской, с просьбой: «Возьми меня. Я нужна тебе».
Ник подошёл.
— Прости, дорогая, — тихо сказал он, проводя пальцами по струнам. Те зазвенели — не громко, но с теплотой, как отзвук прошлого. — Нам нужно чуть-чуть побыть в свободных отношениях.
Он улыбнулся с нежностью.
Потом — побежал вниз.
На кухне уже пахло кофе и табаком — бабушка сидела у окна, как всегда, с чашкой в руках и сигаретой между пальцами.
— Доброе утро! — бросил он, хватая бутерброд с тарелки и на бегу наливая кофе в термос.
— Ник, — бабушка повернулась, прищурившись. — Ты хоть поешь как следует! Чего носишься, как угорелый?
— Некогда! — Он уже ловил ключи, натягивал куртку. — Грейс сейчас выйдет.
Бабушка улыбнулась — шире, чем обычно, с тёплым блеском в глазах.
— Грейс… — повторила она, как будто пробуя имя на вкус. — Это прекрасная девушка. Вот ты и из-за неё за ум взялся. Даже рано стал вставать, чтобы учиться,— Она покачала головой, но в голосе — не упрёк, а гордость. — Наконец-то.
Ник не стал отвечать.
Просто чмокнул её в щёку, схватил рюкзак, термос — и вылетел на улицу.
Снег почти растаял. Асфальт был мокрым, блестел в утреннем свете, как будто весь мир обновился. Воздух — свежий, прозрачный.
Ник поднял голову к дому Вейландов.
Сердце стучало не от бега.
А от ожидания.
Он ждал.
Ждал её.

А в это время Грейс стояла у книжной полки в своей комнате, аккуратно складывая учебники в рюкзак. Она собиралась медленно, почти ритуально.
Учебники — выстроены по высоте, тетради — подогнаны по краю. Всё на своём месте. Всё под контролем.
Так было всегда.
Но сегодня — рука дрожала, когда она застёгивала молнию на рюкзаке.
Она спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, будто боялась нарушить хрупкое утро.
В прихожей — мать.
Она стояла у окна, в простом халате, с чашкой чая в руках. Свет утреннего солнца касался её лица — не сурово, как обычно, а мягко, почти ласково. И на мгновение — Грейс увидела ту самую женщину с фотографии: молодую, с тёплыми глазами, с улыбкой, которую можно было назвать «домом».
— Доброе утро, — тихо сказала Грейс, не ожидая ответа.
Мать медленно повернулась.
Её взгляд — обычно рассеянный, будто смотрящий сквозь дочь, — остановился.
— Доброе утро, — ответила она. И в голосе — ни сухости, ни равнодушия. Только… тишина с оттенком чего-то нового.
Грейс опустила глаза, присела на маленький табурет у двери, чтобы надеть сапоги. Аккуратно. Точно. Как всегда.
— Пока отец в командировке… — мать вдруг заговорила, не поворачиваясь, всё ещё глядя в окно, — ты, кажется, решила возобновить общение с Ником Уолом?
Грейс резко подняла голову.
— Что? — вырвалось у неё.
Сердце замерло, потом заколотилось, как будто пыталось убежать.
Она знает. Она видела. Она расскажет ему. Интернат. Запрет. Тишина навсегда.
— Ником, — подтвердила мать, и кивнула в сторону окна. — Он ждёт тебя уже минут пять.
Грейс замерла.
Потом, не веря, подошла к стеклу.
И правда — он там.
Ник стоял на своей стороне двора, в чёрной куртке, с рюкзаком через плечо, то притопывая от холода, то сверяясь со временем. Он то и дело поглядывал на их дом — на второй этаж, на окно её комнаты, потом на прихожую… но не видел их: Грейс и мать стояли за тонким тюлем, будто за занавесом, за которым разыгрывалась тайная сцена.
— Извини… — прошептала Грейс, опустив глаза, лихорадочно перебирая в голове — что сказать? Как оправдаться? Неужели она уже всё поняла?
— Я не расскажу ему, — сказала мать, наконец отойдя от окна, но всё ещё смотря на дом напротив. — Но знай: если он узнает — отправит тебя в интернат. Будь осторожна.
— И, — она повернулась к дочери, — скажи это ему.
Грейс не могла поверить своим ушам. Мать не осудила. Не сказала: «Он тебе не пара». Не прошептала: «Он тебя отвлечёт». Она не закрыла дверь в комнату, не ушла в молчании, не оставила дочь одну с её чувствами, как делала это годами. Нет — она предупредила. Спокойно, чётко, без истерик, без давления. Как будто впервые за долгое время смотрела не на ребёнка, не на наследницу фамилии Вейланд, а на Грейс — как на взрослого человека, которому можно доверить решение, которому можно сказать правду.
— Спасибо, — выдавила Грейс, чувствуя, как в горле нарастает тёплый комок, будто эмоции, годами сдерживаемые внутри, вдруг нашли щель, чтобы вырваться наружу.
Она не знала, как реагировать. Эта женщина, которая годами молчала, пряталась за чашкой чая, за вежливыми фразами, за холодной вежливостью, вдруг увидела её.
Грейс торопливо улыбнулась — неуверенно, но искренне, — схватила рюкзак, закинула его на плечо и уже на пороге замешкалась, услышав:
— Кстати, отец звонил. Сегодня в школе раздают бланки с направлениями для поступления после выпуска. Он просил, чтобы ты начала рассматривать варианты.
— Вот как, — отозвалась Грейс, коротко кивнув, стараясь не вздыхать слишком глубоко — в прошлый раз отец сказал, что «вздохи — признак слабости», и с тех пор она ловила себя на том, как сдерживает дыхание, когда нервничает.
Мать будто задумалась. Стояла у окна, спиной к дочери, с руками, сложенными на груди, как будто взвешивала слова. Лицо оставалось спокойным, почти безучастным, но в уголках глаз — мелькнуло что-то.
— Я посмотрю, куда ты могла бы подать документы, — сказала она, будто обсуждая погоду или расписание автобусов. — Есть несколько профильных программ в Северной Академии. Или, возможно, Литературный колледж при университете.
Она произнесла это небрежно, будто просто перечисляла варианты, которые ей доверили озвучить. Но Грейс заметила — мать не отвела взгляд. Она стояла, смотрела в окно, но не на улицу, а на отражение дочери в стекле. Она ждала реакции.
Грейс почувствовала, как сердце дрогнуло.
Литературный колледж.
Не юриспруденция.
Не инженерия.
Литература.
— Хорошо, спасибо, — ответила она, стараясь не показать, как её голос дрожит от облегчения и надежды.
— Ладно, иди, — сказала мать, будто внезапно потеряв интерес, и развернулась, направляясь в гостиную.
Но на пороге остановилась.
Не обернулась.
Только тихо добавила:
— И… не опаздывай в школу.
Грейс кивнула, хотя мать её уже не видела.
— Пока, — прошептала она и открыла дверь.
Холодный утренний воздух обнял её, как старый друг. Влажный, прозрачный, с лёгким ароматом тающего снега и дымка от соседских труб, который вился над крышами домов, будто призрачные пальцы, цепляющиеся за прошло.
И тут же — он.
Ник стоял на своей стороне двора, засунув руку в карман куртки, с термосом в одной руке и рюкзаком, свисающим с одного плеча, как будто он только что выскочил из дома, не успев как следует собраться.
Увидев её, он выпрямился, как будто его током прошибло. Глаза — сразу. Улыбка — широкая, светлая, как будто весь мир только что стал проще, добрее, возможнее. Он вытащил руку из кармана и начал махать.
— Ты так прекрасна, а путь так далёк, — произнёс он, продолжая улыбаться. — Давай провожу.
— Говоришь, будто нам не в одну школу, — фыркнула Грейс, но уголок её губ дрогнул, и она пошла к нему, не спеша, будто не хотела показать, что ждала этого момента.
Она двинулась по дорожке, по которой ещё вчера лежал снег, а теперь остались только мокрые пятна и лужи, отражающие небо, как разбитые зеркала.
Ник радостно прыгнул с места и вприпрыжку бросился за ней, как будто весь мир стал пружиной, а он — ребёнком, который впервые понял, что может летать. Он чуть не споткнулся о кирпич, торчащий из асфальта, но удержался, только махнул рукой, будто дирижируя оркестром собственной неуклюжести.
— Эй, подожди — крикнул он, догоняя. — У меня тут, между прочим, кофе. Для двоих.
— У тебя? — Грейс бросила на него скептический взгляд, останавливаясь и скрестив руки на груди. — Ты же пьёшь обычно всякую газировку.
— Было дело, — сказал он, прижимая термос к груди, как святыню. — Но сегодня утром я решил: если я хочу быть с той, кто читает Стейнбека и пьёт кофе с молоком или горячий шоколад, то и сам должен начать с чего-то человеческого.
— Очень поэтично, — усмехнулась она, но в глазах мелькнуло что-то — не смех, а тёплый отблеск.
— Я серьёзно, — сказал он, делая шаг ближе. — В этом термосе — кофе. Свежий. С молоком. Я сам наливал. И не пил из него. Клянусь на своей гитарой, которую я, кстати, временно приостановил в отношениях.
— Ты несёшь чушь, — сказала она, но уже не отводила глаз.
— А ты дрожишь, — заметил он, вдруг становясь серьёзным. — Ветер сегодня сумасшедший. Ты же замёрзнешь.
— Я в пальто, — ответила она, но действительно сжала локти, будто пыталась удержать тепло.
— Пальто — не аргумент, — сказал он, став перед ней, загородив дорогу. — Ты вся в тонких свитерах, как героиня старого фильма. Сейчас упадёшь в обморок от холода, и я буду виноват.
— Я не упаду.
— А если упадёшь — я поймаю, — сказал он, протягивая термос. — Но лучше не рисковать. Выпей глоток. Согреешься. Потом скажешь, что ненавидишь меня. Это твоё право.
Грейс смотрела на него. На этот дурацкий термос, завёрнутый в старую варежку, чтобы не обжечься. На его улыбку, в которой было столько надежды, что отказаться стало бы жестоко. Она медленно протянула руку.
— Только глоток, — предупредила она.
— Конечно, — кивнул он. — А потом — второй.
Она отвинтила крышку. Пар тонкой струйкой поднялся в холодный воздух. Поднесла термос к губам. Закрыла глаза. Сделала глоток.
С молоком. Тёплый. Сладкий. Как будто он переборщил с сахаром, но именно так, как ей нравится.
— Неплохо, — сказала она, стараясь не улыбаться.
— Неплохо? — обиделся он, приложив руку к сердцу. — Я вложил в этот кофе всю свою душу.
— Тогда твоя душа плохо разбирается в кофе, — сказала она, но в голосе уже не было льда.
— Жестоко, — простонал он. — Я умру прямо здесь. От предательства и переизбытка сахара.
— Не умрёшь, — сказала она, передавая термос обратно. — Ты будешь до конца жизни меня мучить.
— Значит, признаешь, что до конца жизни я буду с тобой? — ухмыльнулся он, закручивая крышку термоса с театральной тщательностью, будто запечатывал договор. — Это первый шаг к признанию, что ты меня уже не ненавидишь и терпишь.
— Ты меня раздражаешь, и я не терплю, — сказала она, фыркнув. — Я просто иду в школу.
— А я иду с тобой, — сказал он, вставая рядом, чуть приблизившись, чтобы ветер не сносил слова. — Это уже не совпадение. Это — судьба.
— Ты невозможный, — Грейс покачала головой, но уголки губ дрогнули, и она не стала отстраняться, когда его локоть случайно коснулся её плеча.
— А ты — идёшь со мной, — ответил он, глядя на неё. — Значит, тебе это нравится.
Они пошли дальше. Улица была пуста, но мир — полон. Полон тишины, которая больше не давила, а обнимала. Полон утреннего света, который ложился на мокрый асфальт, как тонкая плёнка золота. Полон шагов, которые, хотя и шли рядом, звучали по-разному: её — ровно, сдержанно, как стихотворение наизусть; его — с лёгкой пружинистостью, будто он готов в любой момент начать петь.
Так они и дошли до остановки.
Автобус приехал быстро — слишком быстро, как будто специально, чтобы нарушить этот хрупкий ритм. Он был почти забит. Люди теснились у дверей, вцепившись в поручни, как в спасательные круги. Окна запотели, внутри пахло мокрой одеждой, кофе и усталостью.
— Ну всё, — пробормотал Ник, оценивая толпу, и двинулся вперёд. — Держись за меня.
Он протиснулся внутрь, ловко, как будто знал каждый сантиметр автобуса, чуть отодвинул парня в куртке, не грубо, но настойчиво, и оказался у перил у окна — лучшее место: пространство, вид, и можно не стоять, как сардины.
— Сюда, — сказал он, хватая Грейс за руку и втягивая её внутрь.
Она оказалась вплотную к нему, прижатая к перилам, с его спиной перед собой.
Автобус тронулся.
Они покачнулись. Грейс ухватилась за перила, но её сапог скользнул по полу и наступил на его обувь.
— Ой, — сказала она.
— Ай! — вскрикнул он, театрально морщась. — Ты чуть мне пальцы не раздавила.
— Это ты встал на мою дорогу, — парировала она.
— Я спасал тебя от толпы.
Она не ответила.
Только смотрела в окно, где мелькали дома, деревья, прохожие. Но улыбка осталась.
Автобус доехал до школы.
Двери открылись. Толпа хлынула наружу.
Ник вышел первым, протянул руку Грейс, как будто она королева, а он — её нелепый рыцарь в куртке. Она не взяла руку, но и не прошла мимо.
— Надо чаще ездить вместе в автобусе, — сказал он, поправляя рюкзак. — У нас получается почти как у влюблённых из фильмов.
— У нас получается, как у людей, которым не хватило места, — сказала она.
— Почти одно и то же, — ухмыльнулся он.
И тут раздался голос:
— О, смотрите, кто пришёл! Парочка из утреннего автобуса!
Ник обернулся.
Дэн стоял у входа в школу, прислонившись к стене, как будто весь его вид был продуман до мелочей: одна нога согнута, руки в карманах, куртка слегка расстёгнута, взгляд — ленивый, но острый. Рядом с ним — Элли, вся в розовом, с распущенными волосами, прикрывала рот рукой, но не могла сдержать смех. А Лекс, как всегда невозмутимый, стоял чуть сзади, скрестив руки, с лёгкой усмешкой на губах, будто наблюдал за спектаклем, который давно ждал.
— Мы вас чуть не пропустили, — добавил Дэн, поворачивая голову. — Вы так гармонично вписались в толпу, что казались частью интерьера.
— Мы не пара, — сказала Грейс, но уже без прежней уверенности. Голос дрогнул, как будто она сама пыталась в это поверить.
— Это пока что, — хихикнула Элли, подпрыгивая вперёд и хватая Грейс за руку. — В скором времени…
— Эй, ты на чьей стороне? — перебила вдруг Грейс, резко разворачиваясь к подруге.
Элли замерла.
— Что?
— Ты стала общаться с Дэном и Лексом и понабралась всякого, — сказала Грейс, голос стал чуть резче.
Она смотрела на Элли, как будто пыталась понять: когда это произошло? Когда они стали друзьями?
И что вообще связывает этих людей?
Теперь — они стоят вместе.
Как команда.
— Я на твоей, — тихо сказала Элли, но глаза её блестели. — Просто… вы же милые.
Грейс не ответила.
Ник тем временем обменялся рукопожатиями с Дэном и Лексом — не просто хлопками по ладони, а особой комбинацией: с поворотом, щелчком пальцев и лёгким кивком.
Он повернулся к Грейс.
— Она говорит правду, — улыбнулся он. — В скором времени мы начнём встречаться.
— Если ты подтянешь свои оценки, — сказала Грейс, чувствуя, как щеки горят. Она смотрела не на него, а мимо, в сторону школы, будто пыталась спрятаться за собственной серьёзностью. — Не уверена, что ты справишься.
— Ха! — Ник хлопнул в ладоши, и звук отразился от стен здания. — Ты ошибаешься, Грейс! Мне говорят, что я способный парень. Между прочим, оценки стали лучше. Конечно, не все… — он сделал паузу, театрально задумался. — Тебе табель оценок показать?
— Вот когда все предметы станут выше «С» — тогда поговорим, — сказала она, хватая Элли под руку. — Всё, идём, Элли. У нас скоро урок.
И они быстренько пошли в школу — не бегом, но с явным намерением исчезнуть.
Дверь за ними закрылась.
Остались трое.
Дэн и Лекс переглянулись.
Не словом, не жестом — просто взгляд.
Ехидный. Довольный.
Потом Дэн медленно повернулся к Нику.
— «В скором времени начнём встречаться», — передразнил он, поднимая брови. — Брат, ты серьёзно? Ты вообще слышал, что сказал?
— А что? — Ник пожал плечами, но улыбка не сходила с лица. — Это же правда.
— Ты серьёзно думаешь, что она с тобой начнёт встречаться, если у тебя по алгебре «D»? — Дэн покачал головой. — Она же Вейланд. Её отец, если узнает, что она с тобой, отправит тебя в другую страну.
— Я знаю, — сказал Ник, и на мгновение улыбка погасла. — Но она посмотрела на меня сегодня. Не как на дурака. А как…
— Как на потенциального бойфренда? — подсказал Лекс.
— Именно, — кивнул Ник.
— Тогда тебе точно нужно подтягивать оценки, — Дэн хлопнул его по плечу. — Потому что, если ты не будешь с ней встречаться, ты будешь страдать. А если будешь страдать — ты будешь петь ещё более депрессивные песни на гитаре.
— А если будешь петь депрессивные песни — мы все будем страдать, — закончил Лекс, скрестив руки и глядя на Нику с привычной невозмутимостью, будто объявлял неоспоримый научный факт.
Ник посмотрел на них.
Потом рассмеялся — громко, искренне, так, что голова откинулась назад, а плечи задрожали.
— Вы ужасные друзья, — хмыкнул он, вытирая уголок глаза. — Просто ужасные.
Он замолчал, переводя дыхание, и вдруг посмотрел мимо них — на остановку, где снова подъезжал автобус, скрипя дверями и выпуская клубы пара.
— Слушайте, а Шон вообще сегодня в школу собирается? — спросил он, прищурившись.
Дэн и Лекс переглянулись.
— Он сегодня по семейным обстоятельствам отсутствует, — сказал спокойно Лекс.
— Что? — Ник нахмурился. — Он… что-то случилось?
— Ничего особенного, — пожал плечами Дэн. — Просто сказал, что не придет. Просто: «Семейные обстоятельства».
— И всё? — Ник почувствовал, как внутри что-то царапнуло.
— Ну да, — кивнул Лекс. — Вечером написал. «Не приду. Семейные дела».
— А мне — ничего, — тихо сказал Ник.
Он стоял, сжав термос в руке, будто это был якорь.
Шон. Его брат по духу. Тот, с кем они вместе писали граффити на заброшенной стене, делили на двоих одну сигарету под мостом, когда впервые поняли, что взрослеют. Тот, кто первым услышал его первую песню.
И вот — он не приходит в школу.
По «семейным обстоятельствам».
И не сказал ему.
— Лучший друг, блин, — прошептал он. — А я даже не в курсе.
— Может, он просто не хотел тревожить, — предположил Лекс.
Ник кивнул.
Молчание повисло — тяжёлое, как мокрый свитер.
Потом он глубоко вдохнул.
— Ладно, — сказал он, поднимая голову. — Идём в школу.
И они пошли — втроём, по мокрой дорожке, под звонкий смех проходящих мимо девчонок, под шум ветра, под гул утра, которое уже несло с собой уроки, задания, ожидания.