Слишком поздно. Слишком рано

Глава 1. Безысходность

Крупные капли дождя с гулким остервенением хлещут по капоту, отбивая тяжелый ритмичный стук. Ещё пара часов — и я пересеку границу города, куда при иных раскладах меня бы и под дулом не затащили. Отстранённо вглядываюсь в тёмное полотно дороги, не обращая внимания ни на мутные потоки, размазанные дворниками по стеклу, ни на музыку, приглушённо вибрирующую где-то на грани слышимости.

Тишину в салоне вспарывает резкий звонок. Бросаю короткий взгляд на засветившийся экран, стиснув челюсти до скрежета.

Чёрт бы его побрал.

Веду пальцем по дисплею, переводя на громкую связь.

— Слушаю.

— Всё-таки рванул, — в голосе Багровского слышится усталая усмешка. Ни тени удивления, только смирение с ноткой ненужной сейчас заботы.

Сжимаю руль так, что кожа на костяшках натягивается добела.

— Вот только тебя и не хватало, — рычу, даже не думая скрывать раздражение. — Нотации оставь на потом, если уж приспичит.

В трубке лишь пренебрежительно фыркают. Читать мораль — не в его стиле, да и я сейчас не в том состоянии. Мысли дребезжат, как растревоженный улей, внутри всё вибрирует от едва сдерживаемого напряжения.

— Делать мне нехер. Не маленький, сам разберёшься. Только башкой думай, а не горячкой, — осаживает меня, прекрасно зная мой пылкий характер. — Три года от него ни слуху, ни духу. Что на этот раз?

Сильнее вдавливаю подошву в педаль. Перед глазами всплывает разговор с братом часовой давности. Безысходность в его голосе до сих пор сдавливает рёбра ледяным обручем.

— Похоже, всё серьёзно, — несвойственно себе признаюсь.

— Неудивительно. Раз сорвался среди ночи. Милька твоя телефон разорвала, я, как на время глянул, чуть не охренел. Думал, помер кто-то. Орала как резаная… Помощь точно не нужна?

— Сам справлюсь, не впервой разгребать то, что по мою душу навалилось, — отрезаю я, потому что действительно не вижу, чем он может помочь. — Да и чем? Тут только Господь Бог поможет, если вообще снизойдёт до таких, как мы.

— Ну всё, раз дошло до Него, значит, полный пиздец и дело пахнет керосином, — в его голосе проскальзывает та самая мрачная ирония, которая всегда помогала нам обоим держаться на плаву в самые дерьмовые времена.

— Кончай, Гром, и без твоих шуточек тошно.

— А кому сейчас легко? — тянет он с притворной серьёзностью. — Ладно, черт с тобой. Если что — звони. Всё равно не усну.

— Буду иметь ввиду.

Сбрасываю скорость, перестраиваюсь правее. Фура слева проходит слишком близко для такой нервной езды. Рёв её двигателя на секунду заполняет салон, заглушая всё, кроме моих собственных мыслей.

— Сильно морду ему там не полосуй, — бросает Багровский на последок. — Откинется ещё ненароком, а мне тебя потом из камеры вытаскивать.

— Всё ради твоего профессионального роста, — хмыкаю.

Багровский, один из лучших адвокатов в городе. Статус неофициальный, но в судах перед ним и закон кланяется. Грех не поддеть.

— Избавь меня от таких карьерных взлётов, будь добр. И без того папка с твоей фамилией толще, чем все мокрухи вместе взятые.

Не поспоришь. Он трудоголик до мозга костей. Даже меня способен обставить, а я, мягко говоря, не из породы халтурщиков.

— Так чего звонил-то? — возвращаю разговор в изначальное русло. — Мораль почитать?

— Не льсти себе, дружище, с тобой такие выверты не прокатят. Хочешь спасти утопающего — твоё дело. Только не воображай себя мессией в белом халате, лады?

— И не собирался, если бы этот сукин сын не сказал, что умирает, — цежу сквозь сжатые челюсти.

В трубке повисает короткая пауза. Слышу усталый вдох, и уже знаю, что за этим последует.

— И ты повёлся? — спрашивает таким тоном, будто я только что признался, что перевёл все свои сбережения на счёт нигерийского принца. — Серьёзно? Ты, который десять лет не поддавался ни на какие его выверты? Ты, который сам мне говорил, что этот сукин сын способен разыграть любой спектакль, лишь бы тебя дожать?

Молчу, потому что возразить нечего. Гром прав. Но внутри, глубже любых доводов рассудка, сидит уверенность, что в этот раз всё и вправду серьёзно. Его дешевые спектакли меня давно не трогают, я их нутром чую. Да и он давно перестал пытаться давить на жалость. Что-то было не так. Его голос… Так не играют.

С родным братом пути разошлись больше десяти лет назад. С тех самых пор, как я сумел вырвать себя из этого прогнившего болота, пока он уходил в него всё глубже. Я пытался вытянуть его следом, помочь, вытащить из этой чёртовой трясины саморазрушения, но с каждым разом всё отчётливее понимал одну простую вещь: ему был нужен не брат, а человек, который снова даст денег и исчезнет до следующего раза.

Когда всё окончательно дошло до предела, я осознал, что от моего брата почти ничего не осталось. Будто человек, которого знал всю жизнь, давно исчез, оставив после себя лишь пустую оболочку, медленно пожираемую собственной слабостью. Тогда я прекратил любые попытки помочь. Больше не было сил видеть, как на моих глазах медленно умирает родной человек.

Перед внутренним взором снова вспыхивает картина из прошлого. Пламя хищно пожирает почерневшие стены, треск огня рвёт тишину, безжалостно, до хруста, перемалывая всё вокруг. Запах гари, кажется, намертво въелся в подкорку, стал частью моей ДНК.

Давно похороненная ярость готова полыхнуть с новой силой. Педаль проваливается в пол под бешеным напором злости, но чёртов разум привычно берёт над собой контроль. Сейчас не время.

Из мрака проступает дорожная вывеска. Ржавая исповедь, полустёртая, будто сама брезгует именем города, приютившего моё прошлое. Ни отзвука тепла. Ни тени ностальгии. Внутри вакуум, стерильная немота. И только прошлое, мёртвой хваткой сомкнувшее пальцы на горле, волочёт через запретную черту. Через ту, что я клялся не пересекать никогда.

Город встречает меня тишиной. Той самой, от которой отвыкаешь в столице, где даже ночью жизнь не замирает: шуршат шины, гудят невидимые магистрали, где-то в подворотне орёт пьяная компания. Здесь же — ни души. Фонари через один, да и те, что ещё живы, заливают асфальт мутным, желтушным светом, словно сквозь толщу воды. Я сбрасываю скорость до минимума. Не из осторожности — дорогу помню до последней выбоины. Скорее из инстинктивного желания отсрочить неизбежное.