Слишком толстая для убийства

Глава 4. “Мёртвые не рассказывают про диету”

Когда тебе страшно — шути.
Если перестанешь — значит, уже поздно.

Катя сидела на полу в коридоре, обняв колени.
Мир плыл, как будто её засунули в центрифугу и включили «отжим на максималках».
Пахло пылью, свечами и чем-то… чужим.

В соседской квартире, буквально в трёх метрах, лежало тело.
Настоящее.
Женщина в красной кофте, лицо мертвенно-белое, глаза приоткрыты.
Маникюр — безупречный.
Катя всё ждала, что ресницы дрогнут, что она моргнёт, скажет «шутка».
Не моргнула. Не сказала.

Пельмяшин сидел рядом, хвост трубой, шерсть дыбом.
Даже кот выглядел так, будто хочет в отпуск.
Причём без возврата.

— Катя, дыши, — сказал Лёша.
Голос дрожал. Он стоял у двери, всё такой же бледный, но собранный.
Видно, тот тип мужчин, у которых даже апокалипсис вызывает потребность сварить кофе и всё разложить по полочкам.

— Надо вызвать полицию.

Катя подняла голову.
— Ага, и сказать что? «Здравствуйте, я нашла труп, а рядом со мной мужик, которого вчера пустила переночевать»?
— Ну… да?
— Ты издеваешься?!

Она прижала ладони к лицу.
Мозг лихорадочно метался между «сделать что-то» и «притвориться обморочной».
Слёзы не шли. Только нервный смешок.
— Прекрасно. Новый год. Оливье, мандарины и труп. Моя жизнь — спецвыпуск “Следствие вели: женская версия”.

Пока она боролась с желанием отключиться, Лёша отошёл к телу.
Наклонился осторожно, будто боялся, что оно… ответит.
Катя задержала дыхание.

— У неё кровь на виске, — тихо сказал он. — Но уже сухая.
— Спасибо, доктор Ватсон. Мне теперь значительно спокойнее, — буркнула она.

Он выпрямился, посмотрел на свои руки.
— Если нас кто-то подставил — нельзя оставлять отпечатки.
— Ты хочешь сказать, что мы должны… убрать тело?

— Нет! — он вздрогнул. — Хотя бы накрыть.
Он сорвал с дивана плед — кремовый, пушистый, слишком уютный для такого момента — и аккуратно накрыл женщину.

Катя наблюдала, чувствуя, как у неё подрагивают пальцы.
Он делает это спокойно. Слишком спокойно.
А вдруг…
Вдруг это он?

— Откуда ты вообще взялся? — сорвалось у неё.
— Я же говорил — к другу приехал.
— Ага, а живёшь у Вероники, которая теперь...
— Катя, перестань, — резко. Потом мягче: — Пожалуйста. Я не убивал её.

Он посмотрел прямо в глаза.
Тихо, без пафоса, без защиты.
И Катя вдруг — к своему ужасу — почти поверила.
Почти.

Пельмяшин мяукнул, с тем самым интонационным «ага, верь-верь, потом не жалуйся».
Катя фыркнула сквозь слёзы. Даже кот в этой драме был реалистичнее её.

Через десять минут они сидели у неё на кухне.
Катя закуталась в халат с кроликами, как в броню.
Руки дрожали, но не от холода — от переизбытка реальности.
На столе две чашки воды. У одной стоял Лёша, у другой — она, почти не глядя.

— Слушай, — начал он, глядя в окно, — если Вероника умерла раньше, чем я пришёл… значит, кто-то был у неё.
— Спасибо, Шерлок. Может, это кто-то из дома?
— Или тот, кто хотел подставить меня. — Он замолчал. — Или нас.

Слово нас прозвучало слишком близко.
Так, будто их уже записали в одну строку.
Катя и Лёша. Подозреваемые. Или свидетели. Или... что-то ещё.

Катя нервно рассмеялась.
— Знаешь, я не уверена, что хочу быть в этой паре.
— Увы, билет без возврата, — отозвался он и впервые улыбнулся.
Слабо, устало, но как-то по-настоящему.
От этого внутри всё поехало.

Пельмяшин, сидящий на подоконнике, шумно зевнул.
Типа: “Вы оба идиоты, но хотя бы кофе сварите”.

— Что будем делать? — спросила Катя.
— Не паниковать.
— Поздно.
— Тогда подумать.
— Давай лучше выпьем.

Он налил кофе — его, тот самый, ароматный, с лёгкой горечью.
Катя обхватила кружку, словно спасательный круг.
Запах возвращал к жизни. К нормальности, которой больше не было.

— Смотри, — сказал Лёша, ставя кружку, — кто вообще знал, что я у Вероники?
— Она, очевидно.
— Ещё соседка с третьего, кажется, видела. И, может, консьержка.
— Консьержка знает всех. Особенно тех, кто приносит пиццу, — хмыкнула Катя. — А пицца — это вообще начало всех трагедий.

Он усмехнулся.
— И всё же. Кто-то был в квартире. Я не уверен, но дверь была приоткрыта.
— Значит, убийца вернулся?
— Или не уходил.

Эта фраза повисла, как холодная струя воды по спине.
Пельмяшин выгнул спину, будто почувствовал то же.

Они записали на листке «подозреваемых»:

Соседи сверху — вечные скандалисты.

Соседка снизу — знает всё, кроме правды.

Мужчина с букетом — Катя видела его пару дней назад у двери Вероники.

И, конечно, сам Лёша.

Катя нарочно вписала его четвёртым пунктом.
Он заметил.
— Серьёзно?
— Без обид. На всякий случай.
— Ну хоть не первым, — усмехнулся он.

— Знаешь, — сказала Катя, глядя в кружку, — я не умею в это.
— В расследования?
— В доверие.

Он замолчал, потом тихо:
— Я тоже.

И от этого признания в груди защемило.
Словно они оба стояли на краю — и не знали, кто первым оступится.

Пельмяшин спрыгнул со стола, обошёл их по кругу, как кот-психолог, и уселся между ними.
Мурлыкнул. Громко, уверенно.
Мол, всё под контролем, двуногие, только без глупостей.

Катя посмотрела на Лёшу.
Тот ответил взглядом — усталым, но тёплым.
Так смотрят не убийцы.
Так смотрят те, кто устал быть один.

— Ты же понимаешь, — прошептала она, — если ты убийца, я — труп.
— А если нет?
— Тогда я просто дура.
— Выбирай, что тебе больше нравится.

Она чуть улыбнулась.
И впервые за весь день ей захотелось не убегать.

Ночь опустилась тихо.
Снег за окном светился в уличных фонарях.
На кухне — двое, кот и запах кофе.
Всё вроде спокойно.
Почти.