Слишком толстая для убийства

Глава 5 “Пельмяшин утверждает, что любовь — это ошибка системы”

Катя проснулась от запаха кофе.
Он был слишком тёплым, слишком живым, чтобы принадлежать утру после кошмара.
На секунду ей показалось, что всё — просто сон: кровь, крик, страх,
его глаза, где пряталось что-то, чего она не хотела понимать.

Но кофе пах правдой. Горькой, горячей, от которой не убежишь.

На кухне — он.
Лёша.
Босиком, в серой мятой футболке и мягких штанах, как будто никуда не торопится.
Стоит у плиты, варит кофе в турке, тихо постукивает ложкой о край чашки.
И в этом было что-то неправдоподобное — слишком мирное.

Пельмяшин сидел на стуле и наблюдал, словно опытный эксперт по драмам.

— Доброе утро, — сказал Лёша.
— Смотря для кого, — ответила Катя.

Он чуть улыбнулся уголком губ.
— Для нас. Мы хотя бы живы.

Она села напротив.
Он подвинул чашку:
— Без сахара. Ты ведь не любишь сладкий.

Катя скользнула взглядом по нему — усталый, синие тени под глазами,
руки чуть дрожат, но не от нервов, а будто от внутреннего холода.

Она сделала глоток.
Кофе был идеальным.
И это почему-то злило — потому что жизнь должна иметь вкус пепла,
а не вот этой уютной горечи.

— Лёш, — тихо сказала она. — Я всё думаю… про вчерашнее.
— Я тоже, — ответил он спокойно.

Он сел напротив, опёрся на стол.
— Я был женат.

Катя замерла.
— Был?
— Год назад.

Он вздохнул, потер лицо ладонью, как будто смывая невидимую пыль воспоминаний.

— Мы жили в старом доме, — сказал Лёша. — Соседка снизу вечно жаловалась на музыку.
В тот вечер я пришёл поздно. Дверь открыта, в прихожей — запах пороха.

Катя похолодела.
— Пороха?
Он кивнул.
— Она лежала на полу. Рядом пистолет. Её пистолет. Я сразу вызвал полицию.

— Самоубийство?
— Так решили следователи. Но… — он замолчал, глаза метнулись в сторону, как будто туда, где всё ещё лежала та в комнате. — Стреляли левой рукой. А она была правша.

Тишина повисла густая, как кофе без сахара.

— Меня допрашивали три раза, — продолжил он. — Искали мотив.
Говорили, что у нас долги, что я мог… избавиться от проблем.

— А мог? — спросила Катя.

Он поднял на неё взгляд — прямой, уставший.
— Иногда мне кажется, что я и правда виноват. Потому что не ушёл раньше.

Катя слушала и не знала, что страшнее:
то, что он может быть убийцей,
или то, что он, возможно, говорит правду.

“Виноват” не всегда значит “убил”.
Но её сердце всё равно билось слишком быстро.

Пельмяшин подошёл, будто намекая:
“Пора спасать шкуру, хозяйка.”

Лёша встал, подошёл к окну.
— Иногда мне кажется, что кто-то был там. Что это не она.
Но доказать — ничего. Только сосед снизу, который слышал выстрел.
И всё.

Катя молчала.
Кофе остыл, как и слова, которые она не могла сказать.

Он повернулся к ней — усталый, тихий, слишком настоящий.
— Не верь мне, если не хочешь. Просто будь осторожна.

Она кивнула. Не доверяя ни себе, ни ему.

Через полчаса он ушёл — “проверить кое-что”.
А Катя стояла у окна, прижимая к груди Пельмяшина, и чувствовала,
как воздух квартиры стал тяжелее, чем страх.

Она собрала рюкзак.
Не убегала. Просто выехала на временную психотерапию.
С котом. Без мужчины, у которого слишком спокойно дрожат руки,
когда он говорит слово “пистолет.”

На лестнице пахло пылью и чужими тайнами.
Шаги отдавались гулко, как сердце, которое решило бежать первым.

Если сердце решает — не мешай ему.
Может, оно просто хочет выжить.