Слишком толстая для убийства

Глава 6. “Мама решила стать богиней меланхолии и подписалась на все астрологические паблики”

Иногда, чтобы спастись, нужно не бежать — а доехать до мамы.
Даже если мама — человек, у которой даже кошка называет себя по знаку зодиака.

Катя стояла у двери, слушая, как тренькает колокольчик и играет что-то, похожее на тибетские мантры, но подозрительно напоминающее саундтрек из «Твин Пикса».
Дверь открылась.

На пороге — мама. В шёлковом халате, с бокалом вина и видом гуру, познавшей вселенную через три бокала и два развода.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она вместо приветствия. — У тебя Луна в Сатурне и разочарование в мужчинах.

— Это не Луна, мам, это жизнь.
— О, вот оно — отрицание. Типично для Стрельцов.

Катя закатила глаза, но мама уже отступила, приглашая войти.
Квартира пахла ладаном и вареньем из смородины. Смесь — как будто ведьма открыла кондитерскую.

Пельмяшин выглянул из переноски, чихнул и посмотрел на хозяйку с осуждением.
Мол, ты серьёзно? мы сюда насовсем?

— Мам, ты что, куришь ладан?
— Это очищение энергетики. После твоего отца тут аура — как после пожара.

На кухне всё было по-прежнему — обои с лимонами, шторки в цветочек, магнит “верь в себя”, и новый — “ретроградный Меркурий — не повод для истерик”.

— Так что случилось? — спросила мама, разливая чай, как будто наливала правду.
— Сосед умер.
— А ты опять решила спасать мужчину?

Катя замерла.
Мама смотрела прямо, спокойно, без обвинений — просто знала.

— Я не спасаю, — прошептала Катя. — Просто не хочу быть одна.
— Никто не хочет, — сказала мама. — Но иногда одиночество — меньшее зло, чем плохое общество.

Чайник шипел, как будто соглашался.
Пельмяшин запрыгнул на стул и сел между ними, судейски.

— Мам, ты когда-нибудь любила?
— Любила, — спокойно ответила мама, намазывая варенье на хлеб. — И вот с тех пор ем варенье. Оно хотя бы не врёт.

Катя тихо рассмеялась.
— Романтика мертва, да?
— Нет. Просто перевоплотилась в сладкое.

Они сидели молча, слушая, как за окном стучит дождь по подоконнику.
Катя впервые заметила — мама не просто язвила. Она защищалась. Сарказм был её бронёй, а вино — заменителем нежности.

— Мам, — сказала Катя. — А если я всё испортила?
— Тогда починишь.
— А если не смогу?
— Значит, начнёшь заново. Ты ж не телевизор, у тебя пульт в руках.

Катя усмехнулась.
Мама иногда говорила глупости, но между ними попадались бриллианты.

Позже, когда мама пошла в комнату “проверить лунный календарь”, Катя осталась на кухне одна.
Сидела, глядя в окно, где отражались огни соседних домов.
Пельмяшин свернулся клубком рядом, урча в такт её дыханию.

Она вспомнила Лёшу — его спокойный голос, ту фразу про выстрел, его глаза, в которых было слишком много боли и слишком мало лжи.
И поняла, что боится не его.
Боится снова стать тем человеком, что живёт по чужим сценариям. Даже если сценарист — собственная мама.

Мама вернулась, держа в руке телефон.
— Знаешь, что говорят звёзды?
— Что я должна бежать?
— Почти. Что тебе нужно перестать бояться быть неидеальной.

Катя встала.
— Спасибо, мам. Но я, кажется, сама начну писать свой гороскоп.

Мама усмехнулась.
— Только не забудь: ретроградный Меркурий — строитель проблем.

Катя засмеялась.
И вдруг почувствовала, что впервые за долгое время смеётся свободно.
Позже, когда мама уснула, дом стал странно живым — тихим, но дышащим.
Старые обои, скрип половиц, кот, свернувшийся клубком у двери — всё будто говорило: “ты дома”, хоть это слово давно потеряло прежний смысл.

Катя легла под одеяло с мишками. Оно пахло детством и чем-то почти забытым — уверенностью, что завтра всё можно начать заново.
Она закрыла глаза.
И впервые за долгое время — не от страха, а от спокойствия.

Мир не стал проще.
Но теперь в нём было место для неё самой — без роли, без чужих ожиданий, без страха ошибиться.

Тишина рядом не давила.
Она просто была — как пауза между вдохом и выдохом.
И в этой паузе Катя наконец почувствовала:
может, вырасти — это не перестать бояться, а просто остаться рядом с собой, даже когда страшно.