Слишком толстая для убийства

Глава 8. «Подозрительные шумы. Том II»

Утро началось с дождя, который опять передумал идти.
Серые облака стояли над домом, как недовольные соседи — вроде бы молчат, но всем своим видом дают понять, что ты им не нравишься.

Катя проснулась от шороха за стеной: наверху снова ругались.
Эта семейная пара из квартиры 48 — вечный сериал без титров и развязки.
Если бы кто-то вел учёт по эпизодам, то “где мой паспорт?” и “сам иди к своей маме” уже давно превзошли все рейтинги.

Пельмяшин лежал на подоконнике и наблюдал за утренним театром жизни, не мигая.
— Не вмешивайся, — сказала Катя. — Они и без нас справятся.
Кот зевнул с видом философа, который уже видел слишком много человеческих драм.

Она сделала себе кофе. Не из тех, что он оставил, — из старой пачки, почти пустой.
Аромат вышел горьким, с лёгкой обидой, как напоминание: «ты выбрала выжить — вот и живи».

Чтобы не думать, Катя решила пройтись по дому.
В коридоре — тишина, но такая, где за каждым звуком мерещится шаг.
И всё же она постучала к соседке снизу — той самой, что когда-то «слышала выстрел».

Дверь открылась почти сразу, будто бабушка стояла за ней и ждала именно её.
На ней — старый халат с облупившимися звёздочками и бигуди, которые блестели, как ордена за наблюдательность.

На столе — бинокль, недоеденный мармелад в вазочке и толстая тетрадь с облупившейся обложкой, где коряво выведено: “Подозрительные шумы. Том II”.
Рядом — карандаш, сточенный почти до крошки, и след от чашки, как печать официального расследования.

— Я вас ждала, — сказала соседка торжественно, как будто сейчас вручит Катe ключ от разгадки.
— Правда? — осторожно спросила Катя.
— Конечно. Такие, как вы, всегда возвращаются.

Катя решила не уточнять, что это значит.
Бабушка налила чай — пахнущий липой и чуть старостью.

— Я видела его, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — В тот день. С цветами. И с глазами… как у человека, который уже прощается.

Катя почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику.
— Когда именно?
— Перед выстрелом. Он шёл медленно, как будто несёт не цветы, а вину.

Бабушка записала что-то в свою тетрадь.
— Вот, — показала она, — “18:43 — шаги. 18:45 — хлопок. 18:46 — тишина”.
— А вы уверены, что это был он?
— Уверена, — кивнула та. — Я, между прочим, биноклем не первый год пользуюсь. У меня зрение — как у совы.

Катя невольно улыбнулась.
— И что вы думаете об этом всём?
— Думаю, что мужчина, который умеет носить цветы без радости, — всегда опасен.

Катя поблагодарила и ушла, чувствуя на себе взгляд из окна — внимательный, как будто бабушка продолжала дознание мысленно.

Поднимаясь по лестнице, Катя остановилась у своей двери.
Наверху опять кричали.
Фразы — те же, только интонации новые: в каждом “да пошёл ты” теперь слышалось утомление, не злость.
“Всё повторяется”, — подумала она. — “Даже чужие скандалы со временем теряют страсть”.

Дома пахло выдохшимся кофе и тем воздухом, который слишком долго ждал.
Катя открыла окно — серый вечер сливался с таким же небом.
Она почти не удивилась, когда услышала тихий звук у двери.

Не звонок.
Просто — шорох.

Она подошла.
На коврике стоял бумажный пакет.
Без записки. Без подписи.

Внутри — пачка кофе. Та самая марка, которой пользовался Лёша.
Катя прижала губы.
Посмотрела в глазок.

Он стоял там.
Секунду. Может, две.
И ушёл.
Без оглядки. Без звука.

Пельмяшин подошёл, сел рядом, глянул на пакет и тихо фыркнул.
“Ну что, хозяйка, теперь твоя очередь варить.”

Катя прислонилась к двери и вдруг поняла, что не боится.
Не потому что стало безопасно,
а потому что впервые — стало ясно.

“Если он убийца — пусть хотя бы варит кофе лучше других,” — подумала она,
и впервые за долгое время улыбнулась.
Не от страха,
а от того, что больше не пешка в чужой игре.