Слишком толстая для убийства

Глава 9 "Почему он пришёл"

Дождь шёл второй день подряд.

Катя слушала, как он барабанит по подоконнику, и думала, что в какой-то момент даже небо устает плакать.

На столе остывал кофе - второй, ненужный. Лёшин. Он снова не пришёл.

Пельмяшин лежал клубком, дышал ровно, будто всё понял заранее.

Он вообще всегда понимал раньше.

Катя не хотела звонить. Но всё-таки набрала - просто услышать короткие гудки.

И вдруг - шаги. Дверь.

Лёша стоял на пороге, как в ту самую ночь: промокший, пахнущий вином и усталостью.

Только теперь - глаза были трезвые.

— Ты знал, что вернусь? — спросил он.

— Нет, — соврала Катя. — Просто не закрыла дверь.

Он сел на табурет, поставил руки на колени, как школьник перед признанием.

Молчал. Долго. Так, что капли из его волос успели высохнуть и снова стать дождём — на полу.

— В тот день… — начал он тихо, почти беззвучно. — Когда я пришёл пьяный.

— Помню.

— Я не от Вероники. Не от них. От бумаги.

Он достал из внутреннего кармана смятую копию заключения. Катя видела только штамп: “Служебное. Конфиденциально.”

— Это по делу об убийстве Алёны, — сказал он. — Заключение баллистиков.

— И?..

— Пистолет. Из музейного фонда МВД.

— Из твоего музея?

Он кивнул. Пальцы дрожали — не от холода, от памяти.

— Я его реставрировал. Полгода назад. Каждую царапину знал.

— Лёш…

Он перебил — не резко, просто не хотел слышать жалости.

— В списке тех, кто имел доступ к оружейке… была Вероника.

Имя прозвучало чужим, будто он выговорил его через стекло.

Катя посмотрела в окно — там отражались две фигуры: она и он, обе без лиц.

— Поэтому ты тогда напился?

— Да. Не от горя. От того, что понял: кто-то убил мою жену её же оружием.

И сделал всё так, будто это — я.

Он выдохнул, и воздух в кухне стал тяжелее.

Пельмяшин поднял голову, медленно подошёл к нему, ткнулся носом в ладонь.

Лёша погладил кота — первый живой жест за всё это время.

— Странно, — сказала Катя. — Когда ты тогда стоял в дверях, я подумала, что ты просто заблудился.

— Я и заблудился, — усмехнулся он. — Только не по улице — по людям.

Тишина снова стала длиннее, чем разговор.

Она принесла ему чистую чашку, налила кофе.

Он взял, не глядя, — как будто этот жест что-то возвращал на место.

— Я больше не верю заключениям, — сказал он, глядя в кружку. — Они пишут про следы, но не про тех, кто оставил их на сердце.

Пельмяшин, словно комментатор в дешёвом спектакле, фыркнул и улёгся на край стола.

Катя улыбнулась сквозь усталость.

— Он философствует, — сказала она.

— Кот?

— Нет. Ты.

— Люди пьют не из-за вины, — медленно произнёс Лёша, — а чтобы она не была трезвой.

Он поднял глаза.

Теперь Катя видела в них не растерянность, а боль, которая ищет форму, как рана — шов.

И, может быть, именно в этот момент она впервые поняла:

всё это — не о смерти.

Это о тех, кто остался жить.

Иногда они остаются в памяти — и именно там убийца наследил больше всего.