Слишком толстая для убийства

Глава 12 "Он знает"

Сообщение пришло без звука.

Телефон просто загорелся, будто решил напомнить о себе вежливо, без истерик.

Катя заметила это не сразу. Она стояла у раковины, мыла кружку — ту самую, с тонкой трещиной у ручки. Трещина была старая, проверенная временем. Такие не чинят и не выбрасывают — с ними просто живут.

Экран мигнул ещё раз.

Имя.

Вероника.

Катя медленно вытерла руки полотенцем, будто спешка могла что-то испортить. В этот раз страха не было — только усталость, похожая на ту, что приходит под утро, когда понимаешь: сон уже не случится.

Она прочитала.

*Ты зря ушла. Он знает.*

Всего три слова. Короткие, аккуратные, без знаков препинания — как выстрел без эха.

— Замечательно, — пробормотала Катя. — Конкретно, информативно, по-журналистски.

“Он”.

Кто именно — сообщение не уточняло. И в этом было что-то особенно мерзкое: слово оставляло слишком много пространства для воображения.

Первая мысль возникла почти автоматически — полиция.

Вторая — музей.

Третья — Лёша.

Эта мысль задержалась дольше других. Не потому что была логичнее, а потому что причиняла.

Катя оглянулась.

Лёша сидел за столом, разбирая какие-то бумаги. Слишком аккуратно. Слишком сосредоточенно. Так люди делают, когда им нужно выглядеть занятыми, чтобы не объяснять, чем занята голова.

— Чай будешь? — спросила она нарочито буднично.

— Угу, — ответил он, не поднимая глаз.

Катя посмотрела на экран ещё раз. Имя Вероники светилось ровно, спокойно — как будто ничего странного в этом не было. Как будто мёртвые действительно писали, если им было что сказать.

Она подошла ближе. Поставила телефон на стол — экраном вверх. Не толкнула. Не протянула. Просто оставила между ними, как улику, которую оба видят, но трогать не спешат.

Лёша мельком скользнул взглядом — и тут же отвернулся.

Это длилось долю секунды. Но Кате хватило.

Не удивление.

Не страх.

Узнавание.

— Ты не смотришь, — тихо сказала она.

— Смотрю, — ответил он слишком быстро.

— Нет, — покачала головой Катя. — Ты избегаешь.

Он выдохнул, отложил бумаги, провёл рукой по лицу — жест усталый, почти привычный.

— Потому что там ничего нового, — сказал он. — Пугалки. Манипуляции.

— А если нет?

Он поднял на неё глаза. В них не было лжи — только напряжение человека, который знает, где проходит граница, и очень старается на неё не наступить.

— Тогда это не для тебя, — ответил он.

Катя усмехнулась. Коротко, без радости.

— Забавно, — сказала она. — Потому что пишут почему-то мне.

Между ними повисла тишина. Не неловкая — осторожная. Такая, в которой каждое слово может стать последним безопасным.

Пельмяшин спрыгнул с подоконника и прошёлся между их ногами, как маятник. Потом сел рядом с телефоном и посмотрел на Катю с выражением глубокой, почти профессиональной усталости.

"Когда взрослые люди начинают молчать, котам становится тревожно.”

Катя опустилась на стул.

— Если “он знает”, — сказала она медленно, — значит, кто-то следит. Или слушает. Или просто слишком много понимает.

— Или мы сами оставляем слишком много следов, — ответил Лёша.

Она посмотрела на него. Впервые — не с вопросом, а с выбором.

Спросить сейчас — значило открыть дверь, за которой могло оказаться всё: правда, предательство, одиночество.

Не спросить — значило остаться здесь, в этом странном промежутке, где ещё тепло.

Катя взяла телефон. Провела пальцем по экрану. Сообщение исчезло.

— Ты его удалила, — заметил Лёша.

— Да, — кивнула она. — Потому что оно не ответ. Оно крючок.

— И что теперь?

Катя задумалась. Потом пожала плечами.

— Теперь мы живём так, будто знаем меньше, чем есть на самом деле.

Он смотрел на неё долго. Слишком долго для человека, которому всё равно.

— Это опасно, — сказал он наконец.

— Знаю, — ответила Катя. — Но честно? Мне сейчас важнее не кто “он”.

Мне важнее — кто ты, когда молчишь.

Лёша ничего не сказал.

Пельмяшин зевнул и отвернулся, демонстративно глядя в сторону двери.

"Ну что ж, — читалось в его позе, — если вы решили врать себе, делайте это хотя бы с комфортом.”

Катя встала, налила воду в чайник и вдруг поймала себя на мысли:

она больше не ждёт правды.

Она ждёт, сколько ещё продлится это хрупкое, опасное “мы” —

пока кто-то там знает.