Слишком умная для двора.

Пролог

Пролог

В Париже ей нравились не люди.
Не совсем так. Люди её интересовали — как следы, как сбои, как плохо спрятанные мотивы, как чужая самоуверенность, которая обязательно трескалась, если чуть сильнее надавить. Но нравился ей город сам по себе: серый камень после дождя, медь крыш, тонкие чёрные ветви платанов над бледным зимним небом, запах кофе, мокрой шерсти, старой бумаги и дорогого парфюма, который иногда тянулся следом за какой-нибудь женщиной из богато украшенного подъезда так долго, что хотелось обернуться и посмотреть ей в лицо.
Агата любила Париж той любовью, в которой было мало восторга и много точности.
Ей нравилось, как свет скользит по витринам на Рю де Риволи. Как вечерние огни расплываются в лужах. Как в Лувре люди запрокидывают головы перед полотнами, делая вид, что понимают всё на свете, а потом бегут в сувенирную лавку за открытками с тем, что видели не дольше семи секунд. Как в Орсе старики в кашемировых пальто стоят перед импрессионистами с видом людей, переживших личную катастрофу, а рядом студентки в слишком тонких куртках фотографируют мазки краски, будто те могут спасти их от собственной жизни.
Ей нравилось наблюдать.
Это было и хобби, и профессиональное уродство.
Агата Воронова, сорок два года, криминальный аналитик, специализация — токсикология, поведенческие паттерны, серийные отравления, схемы, которые должны были выглядеть несвязанными. Она работала в международной группе, притянутой к нескольким европейским расследованиям сразу, и слишком давно перестала верить в совпадения, плохую удачу и «естественное течение событий». Её опыт подсказывал: если кто-то умирает тихо и красиво, значит, кто-то очень старательно готовил эту красоту.
Она любила красивые вещи с той же трезвостью, с какой другие любят оружие.
Её квартира на левом берегу была небольшой, но собранной с такой точностью, что случайному гостю становилось неуютно. Не потому, что там было холодно. Напротив — в ней всегда пахло теплом: сухой древесиной, чаем с бергамотом, чистым льном, книгами и иногда — воском от свечей, которые она зажигала не для романтики, а потому что электрический свет, по её мнению, слишком часто превращал лицо в маску уставшего клерка. В гостиной стояло глубокое кресло цвета тёмного оливкового масла, рядом — низкий столик из ореха, на котором лежали раскрытая книга о придворных ядах XVII века, телефон, очки в тонкой оправе и музейный каталог с репродукциями французских портретов эпохи Людовика XIV. На стене висела одна-единственная гравюра — женский профиль в сложной причёске, почти надменный изгиб губ, спокойные глаза человека, который знает слишком много, чтобы казаться добрым.
Подруги — те две, что не разбежались от её язвительности ещё лет пятнадцать назад, — говорили, что Агата живёт, как тщательно замаскированная аристократка. Агата отвечала, что аристократки чаще всего пахли потом, зубным гнильём, мускусом и политическими катастрофами, так что лучше не романтизировать.
С ними вообще было проще шутить, чем объяснять.
Она не была красавицей в том смысле, который первым приходит в голову мужчинам, привыкшим оценивать женщину взглядом от щиколотки к линии губ. Красота Агаты открывалась позже — после голоса, после взгляда, после того как человек понимал, что перед ним не просто ухоженная женщина с идеальной осанкой, густыми тёмными волосами и лицом, в котором удачно соединились мягкие линии и опасная, почти насмешливая точность глаз. Её можно было назвать кукольной — если смотреть на высокий лоб, выразительные губы, чистую кожу и длинные ресницы. Но стоило ей чуть прищуриться, чуть наклонить голову, чуть поднять бровь — и вся эта кукольность превращалась в издёвку над тем, кто поспешил сделать выводы.
На работе её побаивались.
Не потому, что она повышала голос. Никогда. Агата вообще не тратила силы на то, чтобы кричать на людей. Она просто задавала вопросы с такой холодной точностью, что у собеседника начинали гореть уши. В ней было что-то от хирурга, который вежливо просит подать инструмент, уже зная, где именно будет резать. Начальство ценило её за эффективность, коллеги — за ум, недоброжелатели ненавидели за неподкупность, а мужчины, пытавшиеся с ней флиртовать в коридорах ведомства, обычно сбегали после третьей шутки. Причём её шутки были не злыми. Просто слишком меткими.
Утро того дня началось, как множество её парижских утр, — с тишины.
Она проснулась раньше будильника, ещё в темноте, когда окна были похожи на гладкие чёрные зеркала. Полежала несколько минут, прислушиваясь к дому: гул далёких труб, тихий скрип старого паркета где-то у соседей сверху, редкий звук машины на мокрой улице. Потом встала, накинула тонкий шерстяной халат, собрала волосы в небрежный узел и пошла на кухню, где медно поблёскивала кофемашина, а на подоконнике стояли маленькие горшки с тимьяном и розмарином.
Ей нравились травы. Не как модное увлечение городской женщины, уставшей от бетонных коробок и желающей «вернуться к истокам». Ей нравилась точность трав — их запахи, свойства, поведение в воде, в масле, в спирту. Она знала, какая нота может скрыть горечь, какой настой успокаивает желудок, а какой — наоборот, способен навредить при передозировке. Это было не колдовство, не «женские секреты» и не романтика провинциальной травницы. Это была химия, история и человеческая глупость, которые очень часто шли рука об руку.
На завтрак у неё был тост с солёным маслом, мягкий сыр, половина груши и чёрный кофе без сахара. Она ела, читая отчёт с планшета. На экране светились аккуратные таблицы, фотографии флаконов, выдержки из лабораторных анализов, схемы перемещений, допросы. Вчера поздно вечером в одном из частных домов под Парижем нашли мёртвую женщину — супругу коллекционера, богатого, безупречно одетого, раздражающе спокойного на первых допросах. Женщина умерла за десертом. На столе остались свечи, хрусталь, серебряные вилки и кусочек тарталетки с грушей и миндальным кремом.
Лаборатория пока не дала полного вывода, но Агате не нравилось, как на одном из снимков выглядели её губы.
Слишком сухие.
Слишком бледные.
Слишком аккуратная смерть для простой аллергии, в которую уже поспешил поверить муж.
Она поставила чашку, провела пальцем по экрану, перечитала две строчки, тихо фыркнула и пробормотала:
— Конечно. Умерла от судьбы, как же иначе.
Её голос по утрам звучал ниже, чуть хрипловато. Ей это даже нравилось.
На работу она одевалась просто и дорого: тёмно-серые брюки, белая рубашка из плотного хлопка, короткий жакет, узкие серьги из матового золота, кольцо без камня, которое она носила много лет и которое все по какой-то причине считали значимым. На самом деле оно ничего не значило, кроме того, что ей нравилась его форма. Духи — сухие, с нотами ириса, чая и чуть заметного дыма. Волосы она распустила, потом, подумав, снова собрала. С распущенными она выглядела красивее. С собранными — умнее. Для работы умнее было полезнее.
Париж в тот день был жемчужно-серым, влажным, сияющим по краям. Машины шли плотной лентой. На углу цветочник укрывал от мороси бледные ранункулюсы и тяжёлые розы. У газетного киоска старик в твидовом кепи ругался с продавцом так яростно и так музыкально, словно от этого зависела судьба республики. Туристы фотографировали фасад церкви, не замечая, что у них за спиной девушка в зелёном пальто плачет, уткнувшись лицом в воротник мужчины.
Агата замечала всё.
Не потому, что хотела. Просто мозг у неё был настроен на сбор деталей так, как у некоторых людей настроен слух на фальшь.
В ведомстве пахло кофе, бумагой и мужской самоуверенностью. Последнее ощущалось сильнее всего в переговорной на третьем этаже, куда она поднялась в девять ноль семь с ровной папкой под мышкой. За столом уже сидели двое оперативников, молодая лаборантка с собранными в хвост волосами, заместитель руководителя группы и тот самый коллекционер — в безупречном тёмно-синем костюме, с чуть уставшим лицом человека, который заранее отрепетировал скорбь перед зеркалом.
Он поднялся, когда она вошла.
Вежливый.
Контролирующий.
Слишком гладкий.
— Мадам Воронова, — сказал он по-французски с тем мягким, уверенным произношением людей, которых в детстве учили не только грамматике, но и собственной исключительности. — Мне сказали, вы занимаетесь… сложными случаями.
— Иногда, — ответила Агата тоже по-французски. — Когда случаи недостаточно вежливы, чтобы умереть естественно.
У лаборантки дрогнули губы. Один из оперативников отвёл глаза в сторону. Коллекционер выдержал паузу с достоинством, которому явно не хватало естественности.
Он утверждал, что жена была нервной, впечатлительной, плохо спала, недавно лечилась от мигреней, любила необычные десерты и дорогие кремы. Последнее он произнёс с лёгкой, едва уловимой усталой улыбкой мужчины, измученного женскими капризами. Агате захотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым и старинным. Она ограничилась тем, что чуть склонила голову.
— Какие именно кремы? — спросила она.
— Простите?
— Вы сказали, она любила дорогие кремы. Я уточняю. Какие именно?
Его пальцы на подлокотнике дрогнули. Совсем чуть-чуть. Этого хватило.
— Разные. Я не интересовался такими вещами.
— Конечно. А духами интересовались?
— Не понимаю связи.
— Это неудивительно, — мягко сказала Агата. — Связь обычно понимают те, кто её создаёт.
В комнате стало тише. Заместитель руководителя потер переносицу, изображая нейтралитет. Один из оперативников сделал вид, что занят записями. Коллекционер впервые посмотрел на Агату с чем-то близким к настоящему раздражению.
Агата улыбнулась. Чуть-чуть. Не губами — глазами.
Она любила этот момент. Короткий. Почти невидимый. Когда человек понимал, что напротив не дура, не вежливая чиновница и не очередная «женщина при бумагах». Когда он вдруг ощущал под идеально застеленным столом стальной крюк, за который его уже подцепили.
Допрос длился больше часа. Из него она вынесла главное: муж слишком тщательно рассказывал о состоянии жены до смерти, слишком явно готовил версию, слишком грамотно пользовался чужой ленью. И ещё — один маленький флакон на фотографии будуара не давал ей покоя. Тяжёлое стекло, позолоченная крышка, следы крема у горлышка. Она попросила прислать состав. Ей ответили, что препарат заказной, с редкими добавками.
— Замечательно, — пробормотала Агата. — Значит, кто-то очень старался.
До вечера она сидела над материалами, спорила с лаборантами, отбрасывала три версии, выстраивала четвёртую, пила отвратительный кофе из автомата и пару раз ловила на себе взгляды молодого сотрудника из соседнего отдела, который уже две недели пытался понять, можно ли с ней заговорить не по делу.
Нельзя.
Во всяком случае, не без шлема и молитвы.
К семи часам небо за окном стало густо-синим, почти чернильным. Внизу, на улице, блестели от дождя фонари. В коридоре стихли шаги. Агата закрыла ноутбук, положила ладонь на шею и поморщилась: мышцы болели от напряжения.
Заместитель заглянул в кабинет:
— Ты домой?
— В музей.
Он моргнул.
— После этого дня?
— Именно после этого дня. Мне нужно посмотреть на мёртвых, которые хотя бы не врут.
Он хмыкнул и ушёл, покачивая головой.
Это была их давняя игра: коллеги изображали, что не понимают её странностей, а Агата изображала, что они не чудовищно предсказуемы.
Она вышла на улицу, подняла воротник пальто и не поехала домой. Вместо этого свернула к вечерней экспозиции в малом музее декоративных искусств, где шла выставка, посвящённая придворной жизни Франции второй половины XVII века. Агата купила билет заранее, ещё неделю назад, и теперь, пробираясь сквозь влажный ветер, чувствовала то редкое удовольствие, которое доставляло ей соприкосновение с прошлым не через трупы, протоколы и криминальные схемы, а через ткани, мебель, посуду, письма, запах лака и старой полировки.
Она любила историю без сентиментальности.
Знала слишком много, чтобы умиляться эпохам.
Её не обманывали кружева. За кружевами были выкидыши, сифилис, гнилые зубы, страх перед королём, запуганные служанки, придворные улыбки и отравленные кубки. Но, чёрт возьми, как же прекрасно они умели обрамлять собственную жестокость.
На выставке было тихо. Тёплый свет мягко ложился на витрины. Золотые рамы, миниатюры, веера, кружевные манжеты, туфли с загнутыми носами, флаконы для духов, тяжёлые подвески, письма с выцветшими чернилами, высокий стул с вырезанной спинкой, инкрустированный столик, коробочки для мушек. Агата шла медленно, читала таблички, щурилась, наклонялась ближе, иногда улыбалась про себя. У витрины с туалетными принадлежностями придворной дамы она остановилась особенно надолго.
Серебряная щётка.
Флакон из синего стекла.
Баночка для крема.
Пудреница.
Небольшой ларец с отделениями.
И всё это подано так изящно, так благородно, будто вещи не могли служить оружием.
— Ещё как могли, — тихо сказала Агата.
Рядом проходила пара туристов. Женщина покосилась на неё, муж сделал вид, что ничего не слышал.
В последнем зале показывали реконструкцию кабинета влиятельной аристократки. Высокие окна, тяжёлые портьеры, письменный стол, камин, кресло с резными подлокотниками, зеркало в золочёной раме. На отдельном стенде — портреты, связанные с эпохой «Дела о ядах». Людовик XIV — блестящий, надменный, прекрасно одетый. Монтеспан — роскошная, умная, опасная. Ла Ренье — сухой, пристальный, человек, который мог спать среди бумаг и просыпаться на запах лжи. Агата задержалась у его портрета, чуть склонила голову.
— Вот с вами, месье, мы бы, пожалуй, сработались, — пробормотала она.
Усмешка дрогнула у неё на губах.
Потом она вернулась домой.
Вечер был долгим и тихим. Она сбросила туфли у входа, поставила чайник, смыла макияж, переоделась в мягкие брюки и свободную светлую рубашку. Включила музыку — старую запись клавесина, сухую, чёткую, почти ехидную. Села на пол возле книжного шкафа и достала с нижней полки коробку, куда складывала музейные каталоги, вырезки, открытки, копии старых рецептов духов и косметики. Это была её странная, никому толком не понятная личная коллекция — кусочки прошлого, из которых складывалась не ностальгия, а интеллектуальное удовольствие.
Её забавляла красота опасных эпох.
Их лицемерие тоже.
На диване лежали распечатки из сегодняшнего дела. Агата прихватила их, снова устроилась в кресле, подогнула ноги, поставила рядом чашку чая и начала перечитывать показания. Глаза бегали по строчкам, мозг достраивал связи. Крем. Десерт. Мигрени. Домашний врач. Заказной состав. Нервозность. И ещё одна мелочь: служанка упомянула, что мадам в последние дни жаловалась на странный металлический привкус во рту и сухость кожи, но боялась показаться смешной.
Агата откинулась в кресле, закрыла глаза и тихо выдохнула.
— Не смешной. Мёртвой, — сказала она в пустоту.
Часы на каминной полке показывали без четверти одиннадцать. В комнате стало чуть прохладнее. Она поднялась, подошла к лампе в углу гостиной и нахмурилась: свет мигнул дважды, потом дрогнул ещё раз, как будто дом предупреждал её, что терпение электричества не бесконечно.
— Только не сейчас, — пробормотала Агата.
Лампа мигнула снова.
Она раздражённо закатила глаза, пошла за стулом, притащила его, поставила под абажуром и полезла менять лампочку сама, потому что ждать мастера ради такой ерунды было унизительно. Стоя на стуле босиком, она чувствовала под подошвами прохладное дерево, над головой — тепло старого абажура, в пальцах — гладкое стекло. Клавесин тихо постукивал из динамика. В соседнем доме кто-то засмеялся. С улицы донёсся короткий сигнал машины.
Обычная жизнь.
Обычный вечер.
Обычная усталость.
Она выкрутила лампочку, на секунду прикрыла глаза от резкого всплеска света где-то снаружи — молния, что ли? — и в этот момент под пальцами что-то щёлкнуло.
Тело сжалось раньше, чем разум успел понять.
Удар был коротким, ослепительным, белым.
Не боль — вспышка.
Не крик — захлёбнутый воздух.
Стул ушёл из-под ног. Комната резко, страшно накренилась. Абажур качнулся. Тёмный потолок рванул вниз. На одну безумную долю секунды Агата увидела собственную руку, тонкую, с белыми костяшками пальцев, и подумала совершенно нелепо, даже раздражённо:
«Ну вот, как идиотка».
Потом был удар.
Тьма.
И влажный, густой, совсем не парижский запах.
Не кофе. Не воск. Не чистое дерево и чай.
Тяжёлые духи. Тёплое молоко. Лаванда. Горькие травы. Жар, идущий от углей. Лён, долго хранившийся в сундуке. Старое дерево, натёртое маслом. И ещё — то, от чего сразу заныло где-то в глубине сознания: запах человеческого жилья без электричества, без пластика, без современной сухой чистоты. Живой запах ткани, кожи, дыма, пищи, тел.
Агата попыталась открыть глаза и поняла, что веки будто налились свинцом.
Где-то рядом шуршало платье.
Скрипнула мебель.
Женский голос, низкий, ровный, произнёс по-французски:
— Она приходит в себя.
Французский был не тот.
Слова были понятны. Но звук — гуще, медленнее, старше, будто их пропустили через столетия.
Кто-то другой ответил — мужчина, сухо, вполголоса. Потом прохладные пальцы коснулись её запястья. Не по-современному. Иначе. Без торопливой техники врача приёмного покоя, без привычной пластиковой перчатки, без дезинфицирующего геля. Просто человеческая рука. Сухая, костлявая, уверенная.
Агата рванулась бы, если бы могла.
Но тело слушалось плохо.
Она заставила себя приоткрыть глаза.
Сначала всё было размытым: огонь, золотисто-коричневые пятна, тёмные балки над головой, белизна чепца, движение чьей-то руки. Потом зрение медленно собрало мир.
Потолок был высокий, с тяжёлыми потемневшими балками. Над кроватью — резной деревянный балдахин, с которого свисали кремовые, чуть пожелтевшие занавеси. Полог был отдёрнут. В камине справа горел огонь, настоящий, живой, густо-жёлтый, с красным сердцем. Перед ним стояло кресло с высокой спинкой, обитое тёмной тканью. У окна — массивный стол. На нём — подсвечник на несколько свечей, флаконы, миска, сложенные полотенца, фарфоровая чашка, серебряная ложка. Свет был не электрический, а текучий, живой — от огня, свечей и, кажется, зимнего солнца за тяжёлыми занавесями.
Слева от кровати стояла женщина.
Старая.
Очень прямая.
Седые волосы убраны под тёмный кружевной чепец, лицо тонкое, аристократическое, без намёка на беспомощную старость. Глаза — серые, ясные, холодноватые. На ней было платье из тёмного шёлка, строгого покроя, с жемчугом у горла и кружевом на манжетах. Она держалась так, словно не стояла у постели больной, а принимала при дворе посла, от которого зависит судьба нескольких провинций.
Рядом с ней — мужчина лет пятидесяти в чёрном камзоле. Лекарь, предположила Агата. Или кто-то, очень тщательно желающий им казаться. Тонкие пальцы, чистые ногти, кружевные манжеты, цепкий взгляд.
Ещё чуть дальше — молодая женщина в глухом платье и белом переднике, служанка, бледная, встревоженная.
Агата несколько секунд молчала, просто глядя.
Мозг пошёл в работу мгновенно, почти с облегчением. Паника — роскошь. Анализ — привычка.
Высокая кровать. Резьба ручной работы. Ткань дорогая, но не новая. Камень или дерево под штукатуркой. Камин большой, старый. В комнате прохладно выше линии огня. Подушки набиты пером. На женщине не костюмированная реконструкция, а одежда, в которой человек живёт. Служанка смотрит не как актриса на квесте и не как сотрудница элитной клиники. Лекарь держит осанку так, как держат её люди, воспитанные в иерархии. Воздух густой. Ни одного современного звука. Ни гула техники. Ни пластика. Ни светодиода. Ни шнура.
Чёрт.
Очень.
Плохо.
— Агата? — произнесла старая женщина.
Голос был сдержанным. Не ласковым. Но и не безразличным.
Имя ударило сильнее, чем всё остальное.
Агата медленно перевела взгляд на неё.
«Сон», — сказала она себе.
Потом: «Кома».
Потом: «Галлюцинация после травмы».
И только потом где-то глубоко, без слов, скользнуло что-то похожее на холодную догадку, которую она тут же, почти яростно, оттолкнула.
Нет.
Нет.
Нет.
Она не стала говорить вслух. Не потому, что не могла. А потому, что не была идиоткой.
— Вы меня слышите, мадемуазель? — спросил мужчина.
Голос тоже был французский. Понятный. Но шершавый, с иной музыкальностью.
Агата перевела взгляд на него. Чуть нахмурилась. Губы слушались с трудом.
— Да, — хрипло сказала она.
Голос был не её.
То есть… смысл был её, интонация почти её, а тембр — нет. Мягче. Ниже? Нет. Чище. Слишком молодо звучащий после белой вспышки в голове.
Она замолчала.
Старая женщина подалась вперёд едва заметно. Только по блеску глаз можно было понять, что она напряжена.
— Ты узнаёшь меня? — спросила она.
Ловушка.
Простейшая. Почти грубая.
Агата бы оценила, если бы не лежала сейчас в непонятной кровати неизвестного века.
Она медленно моргнула, давая себе время.
— Голова тяжёлая, — сказала она наконец. — Я… помню не всё.
Не ложь. Идеальная полуправда. Самая надёжная разновидность защиты.
Лекарь переглянулся со старой женщиной. Служанка тихо ахнула, будто услышала нечто судьбоносное.
— После горячки это неудивительно, — сказал мужчина. — Память может возвращаться медленно.
Горячки?
Отлично.
Значит, у местной версии событий уже есть медицинское объяснение.
Агата сделала вид, что устала. Закрыла глаза на секунду, вслушиваясь.
Огонь потрескивал.
Где-то дальше, за стеной, отдалённо хлопнула дверь.
Скрипнули половицы.
Никаких машин. Никаких труб. Никаких лифтов. Ни одного цифрового звука.
Когда она снова открыла глаза, старая женщина всё ещё смотрела на неё — не сентиментально, не тревожно по-родственному, а так, как смотрят на редкий документ, который, возможно, повреждён, но пока ещё представляет ценность.
Бабушка, подумала Агата.
И мысль пришла сама собой, без рассуждения, будто была не выводом, а знанием.
Откуда?
Она не успела ответить самой себе.
Служанка поднесла чашку. Тёплая жидкость пахла молоком, мёдом, мускатным орехом и чем-то травяным. Агата осторожно сделала глоток. Вкус был густой, сладковатый, чуть горький на послевкусии. Не современный напиток. Не чай. Не какао. Что-то восстановительное, домашнее, приготовленное под чужой вкус и чужую логику лечения.
— Хорошо, — ровно сказала старая женщина. — Пока не будем её утомлять.
Пока.
Прекрасно.
Значит, её будут допрашивать позже.
Агата едва не усмехнулась. Внутри, конечно. Снаружи ей сейчас вообще не следовало делать резких движений — ни телом, ни смыслом.
Лекарь начал говорить о покое, слабости, необходимости отдыха и осторожности. Агата слушала вполуха. Её интересовало другое: как сидит на старой женщине корсаж, как спадают складки платья, сколько ей лет, сколько силы в её спине, сколько власти в манере не суетиться. На правой руке у неё было кольцо с тёмным камнем. Жемчуг у горла — настоящий, не показной. Манжеты без излишней роскоши, но ткань дорогая. Это не просто богатая родственница. Это женщина, для которой богатство — средство, а не украшение.
Когда они наконец отошли чуть в сторону, Агата, не двигая головы, скользнула взглядом по комнате.
Стены были обтянуты тканью теплого кремового оттенка, кое-где потемневшей от времени. У окна — тяжёлые шторы с золотистой вышивкой. На полу — ковёр, не восточный, скорее французский, плотный, глушащий шаги. У туалетного столика стояло зеркало в резной раме. Серебряная щётка, хрустальный флакон, шкатулка, веер, стопка сложенных платков, лента. Всё аккуратно. Всё дорого. Всё не похоже на больницу, театр, музейную инсталляцию или чей-то розыгрыш. Слишком осязаемо. Слишком цельно.
Она перевела взгляд на собственную руку поверх одеяла.
Кисть была тоньше. Кожа — светлее. Пальцы длиннее, изящнее. На безымянном — тонкое кольцо. Запястье под кружевом сорочки — нежнее, чем её.
Сердце ударило раз. Второй.
Третий.
Агата вдохнула медленно, заставляя себя не дергаться.
«Не сейчас».
Это было первое правило любого дурного положения: не рушиться раньше времени.
Старая женщина подошла ближе.
— Ты побудешь спокойно? — спросила она.
Агата подняла на неё глаза.
— А у меня есть выбор?
У служанки испуганно вытянулось лицо. Лекарь чуть кашлянул. И только в серых глазах старой женщины на миг мелькнуло нечто очень похожее на интерес.
Очень хорошо, подумала Агата. Значит, у тебя есть чувство юмора. Или хотя бы вкус к острым ответам.
— Есть, — сказала женщина после короткой паузы. — Но он редко бывает разумным.
И вышла.
Вот так просто.
Не гладя по голове. Не проливая слёзы. Не устраивая мелодраму.
Агате это понравилось почти против воли.
Когда дверь закрылась, служанка поправила подушки, засуетилась с чашкой и одеялом, шепча что-то о благословении, жаре, испуге и том, как все волновались. Агата кивала там, где нужно. Изображала слабость. Берегла голос. И слушала.
Из сбивчивых фраз выходило немногое, но важное: она болела; была без сознания несколько дней; «госпожа маркиза» велела не отходить от постели; «месье лекарь» уже почти отчаялся; все боялись за её память; о доме ходили какие-то шепоты, но служанка сразу испуганно прикусила язык, когда поняла, что сказала лишнее.
Прекрасно.
Значит, интрига есть уже на входе.
Через какое-то время её оставили одну.
Это было даже не одиночество, а редкая, почти священная передышка. Огонь в камине гудел тише. Свет свечей колебался на резьбе кровати. Снаружи, за тяжёлыми шторами, то ли шёл снег, то ли просто вечерел — в комнате не становилось темнее, только теплее и золотистее.
Агата медленно приподнялась, чувствуя, как тело протестует слабостью. Пальцы вцепились в одеяло. Сорочка скользнула по плечам — тонкий батист, кружево у горла, чужая мягкость ткани. На ней не было ни одной привычной ей вещи. Ни следа её мира.
Она села.
Поморщилась.
Переждала головокружение.
Потом, собравшись, свесила ноги с кровати и поставила ступни на ковёр.
Пол не был идеально ровным. Ковёр под босыми ногами казался тёплым, шероховатым. Воздух коснулся щиколоток. Огонь тянулся к ней теплом сбоку.
Она поднялась.
Медленно. Осторожно. Но поднялась.
Подошла к зеркалу.
И остановилась.
На неё смотрела женщина моложе её лет на десять, а может, и больше. Тонкое лицо. Тёмные, почти чёрные волосы, сейчас распущенные и слегка спутанные после болезни. Большие светлые глаза с тяжёлой линией ресниц. Чистая кожа. Чёткие губы. Красота действительно почти кукольная — если не считать выражения. А выражение в зеркале было её.
Не той женщины.
Её.
Холодное, сосредоточенное, недоверчивое.
Агата подняла руку. Отражение подняло свою. Она коснулась пальцами скулы, провела по виску, ощутила чужую гладкость кожи, чужую линию подбородка.
— Нет, — тихо сказала она.
Голос прозвучал в комнате почти шёпотом.
Она смотрела на себя и не верила. Не хотела верить. Не собиралась облегчать происходящему задачу своим быстрым согласием.
Кома. Бред. Нейрохимическая катастрофа. Галлюцинация. Всё что угодно.
Но зеркало было слишком честным.
И воздух — слишком реальным.
И боль в ногах от слабости — тоже.
Она медленно перевела взгляд на комнату, потом снова на своё отражение.
— Хорошо, — сказала она уже тише, почти деловито. — Допустим, вы все здесь существуете.
Сказать это вслух было неожиданно легче, чем думать.
Она провела ладонью по столу. Дерево. Настоящее. Тёплое от воздуха. Шероховатость резьбы. Взяла щётку. Тяжёлая. Серебро. Положила обратно. Открыла крышку шкатулки. Ленты, мушка, маленький флакон с ароматом розы и пудры. Закрыла. Подошла к окну, отдёрнула край занавеси.
За стеклом лежал мир, от которого у неё внутри всё тихо, страшно обмерло.
Не Париж.
Не тот Париж.
И всё же — Франция.
Сад, засыпанный бледным зимним светом. Чёрные ветви деревьев. Каменные дорожки. Статуя у фонтана. Дальше — линия дома, внутренний двор, крыши, дым из труб. Конные экипажи. Люди в плащах и шляпах. Слуги. Никакой рекламы. Никаких проводов. Никаких машин. Никакой современной геометрии мира.
Только воздух, камень, зима, дым и чужой век.
Агата опустила край шторы.
Постояла.
Медленно выдохнула через нос.
— Ладно, — сказала она пустой комнате. — Значит, пока играем по вашим правилам.
Это звучало почти спокойно.
Даже иронично.
Но пальцы у неё были ледяными.
Она ещё не знала, кто она здесь. Не знала, что за женщина лежала в этой постели до неё. Не знала, кем приходится ей та старая маркиза с серыми глазами и почему слово «бабушка» так естественно, почти непрошено встало на место. Не знала, что ждёт её за дверью — скандал, помолвка, позор, наследство, враги, долги или уже готовая сеть придворных интриг.
Но одно Агата знала точно.
Если это и был бред, то слишком хорошо организованный.
А если не бред…
Она медленно повернулась к огню, чувствуя, как по спине проходит не страх даже — холодное, собранное возбуждение охотника, который вдруг понял, что вместо очередного досье ему подбросили целую эпоху.
— Ну что ж, — тихо сказала она, глядя в пламя. — Посмотрим, кто кого.
И в этом пламени, в тяжёлом запахе лаванды, воска и старого дерева, в мягком золоте свечей, в тишине чужого века, который ещё только собирался показать ей свои зубы, Агата впервые по-настоящему поняла, что назад дороги может и не быть.
Она стояла босиком на ковре, в чужом теле, в чужом доме, под внимательным взглядом темнеющего окна, и не плакала.
Не дрожала.
Не звала на помощь.
Только смотрела в огонь с тем самым лёгким прищуром, который слишком часто означал для окружающих неприятности.
Очень большие неприятности.