Сливовая ветвь

Пролог

Кондиционер гоняет по кругу одну и ту же пыль. К восьми вечера воздух становится похож на остывший чай — такой же мутный и безвкусный. В опенспейсе горит только дежурный свет, столы пустые, мониторы тёмные, и только на одном экране всё ещё мигает таблица с квартальным отчётом.

Сюэ Фэн трёт переносицу. На столе — банка газировки. «Сливовый цвет», лимитированная серия. Она купила её в автомате за пять минут до дедлайна, потому что кофе закончился, а падать лицом в клавиатуру без хоть какого-то допинга сейчас было нельзя.

Вкус странный — приторно-сладкий, с химическим послевкусием, которое на языке оставляет лёгкое онемение. Раньше она такой вкус не пробовала — и, кажется, больше не захочет. Слишком приторно. Слишком… ненастояще. Но банку допивает: выбрасывать деньги жалко.

На телефоне одно за другим всплывают уведомления.

«Просрочено.»

«Срочно!»

«Где отчёт?»

Она переворачивает экраном вниз.

Под ключицей вдруг начинает чесаться. Сюэ Фэн машинально проводит ногтями по ткани блузки, потом замирает: кожа горит. Она задирает рукав и видит, как по руке расползаются красные пятна. Прямо на глазах. Мелкие, злые, похожие на сыпь.

— Что за… — шепчет она, но горло уже сдавливает спазмом.

Дышать становится трудно. Не как при волнении — как будто кто-то стягивает горло изнутри. Она пытается встать, но ноги не держат. Перед глазами плывёт. Последнее, что она видит, — пустая банка на столе, этикетка с цветущей веткой и капли конденсата, стекающие по алюминию.

Скорую вызовут поздно. Она приедет через сорок минут.

Охранник найдёт её раньше — синюю, с распухшим лицом, с банкой на столе.

После её смерти автомат с газировкой на третьем этаже перестал выдавать «Сливовый цвет». Не потому, что кончился, — банки лежали на месте, но кнопка не нажималась. Как будто кто-то держал её изнутри. Через две недели автомат убрали. Новый тоже не прижился: по ночам сам включал подсветку и проигрывал мелодию, которой в нём не было.

---

Дворец эпохи Тан. Зима.

Холод здесь другой. Он не ждёт, пока наденешь шапку, — он сразу лезет под одежду, под кожу, под рёбра. Мэйчжи стоит на коленях в каменном коридоре уже четвёртый час, и ног ниже колена она почти не чувствует. Только если пошевелиться — тогда боль вспыхивает острая, режущая, и становится легче. Боль — это жизнь.

Она перепутала благовония.

Госпожа велела согреть покои к своему возвращению. Мэйчжи хотела как лучше — разжечь жаровню пораньше, чтобы аромат разлился по комнате, чтобы госпожа вошла и улыбнулась. А взяла не те. В полумраке не разглядела.

Госпожа даже не кричала. Посмотрела — долго, тяжело — и сказала ровно:

— Пусть постоит в коридоре до вечера. Пусть подумает.

Евнух вывел её под локоть.

Первый час Мэйчжи держала спину прямо.

Второй — считала про себя, чтобы не уснуть.

Третий — перестала чувствовать пальцы.

Четвёртый — начались странности: пятна перед глазами, цветные круги и запахи, которым здесь было неоткуда взяться.

Самый навязчивый — приторный, химический, от которого немного тошнит. Она не знает этого запаха, но почему-то он кажется смутно знакомым. И очень неуместным здесь, среди старого камня и дыма факелов.

Мимо проходит служанка. Та самая, с которой они вчера вместе ели рис. Сейчас она смотрит сквозь Мэйчжи — быстро, мельком — и отворачивается. Прибавляет шагу.

Мэйчжи не обижается.

Она бы тоже прошла мимо.

В конце коридора появляется госпожа. Идёт медленно, шёлк шуршит мягко, как дыхание. Останавливается, смотрит сверху вниз.

В лице у неё нет злости. Только усталость и что-то странное — будто она видит не служанку, а что-то другое.

— Мэйчжи, — говорит она негромко. — Вставай.

Мэйчжи пытается. Правда пытается. Но тело не слушается — слишком тяжёлое, чужое, налитое холодом.

Госпожа хмурится.

— Поднимите её, — бросает через плечо.

В голосе впервые проскальзывает что-то живое. Тревога? Испуг?

Чьи-то руки хватают Мэйчжи под мышки, тащат вверх. В коленях взрывается боль, она открывает рот, чтобы закричать, но звука нет.

Тьма.

В себя она приходит от запаха.

Пахнет дымом, сушёными травами, старым деревом — и ещё чем-то. Тем самым. Приторным, химическим, от которого подкатывает тошнота.

Ароматизатор сливы.

Откуда?

Она открывает глаза.

Над ней — тёмный деревянный потолок. Где-то трещит свеча. Рядом сидит женщина в расшитом журавлями халате цвета утренней сливы — широкие рукава свисают до самого пола, и в свете свечи золотые нити вспыхивают, как солнечные лучи.

Она смотрит так, будто Мэйчжи должна была умереть, но почему-то не умерла.

— Ты кричала во сне какие-то странные слова, — говорит женщина. — Что такое «анафилаксия»?

Мэйчжи смотрит на неё и не сразу понимает смысл вопроса. Внутри — пустота. Та самая, из которой она только что вынырнула.

— Мэйчжи, — женщина наклоняется ближе. — Ты слышишь меня?

Мэйчжи.

Она знает, что это обращение к ней. Но почему-то в голове всплывает странная мысль: это же не просто имя.

«Мэй» — слива.

«Чжи» — ветвь.

Сливовая ветвь.

Как на той банке.

От этой мысли внутри всё холодеет. И тут же — новый приступ тошноты: во рту до сих пор приторный, химический привкус газировки. Того самого «Сливового цвета», который её убил.

Здесь не могло быть этого вкуса.

Совсем.