Сломан. Навсегда

Глава 1. Театр абсурда

Смешно. Блять, как же это смешно.

Я сижу на узкой, проржавевшей железной шконке, намертво приваренной к полу, и упираюсь затылком в шершавую, покрытую бугристой серой «шубой» стену камеры.

Если закрыть глаза и абстрагироваться от звуков, можно было представить, что я нахожусь в каком-нибудь пафосном арт-пространстве на бывшем заводе, где стены специально красят под убогий лофт для хипстеров.

Но вонь всегда безошибочно возвращала на место. Тяжелый, застоявшийся запах дешевого табака, застарелого пота, алкоголя, хлорки из параши и чужого, сука, липкого страха.

Вокруг меня копошились они. Местные обитатели. Серые, сломленные существа с потухшими глазами и вечным полусогнутым силуэтом, словно их хребты перебили еще на этапе задержания.

Они жались по углам, тихо шептались, шуршали какими-то пакетами и боялись лишний раз звякнуть алюминиевыми кружками о деревянный стол.

Они смотрели на меня как на умалишенного. Косились с опаской, потому что последние полчаса я едва сдерживал хохот. Они-то думали, что у парня истерика. Что домашний первоход сломался, словил паничку от вида решетки на окне и тяжелой железной двери с глазком.

Они мерили этот мир своими крошечными, плоскими мерками обывателей. Они сидели здесь и плакали о своих разбитых жизнях, просранных дозах, угнанных тачках или женах, которые теперь трахаются с их друзьями на воле. А я кайфовал. Я чувствовал, как внутри меня вибрирует чистая, концентрированная энергия.

Щелкнул тяжелый замок. Дверь камеры — массивный кусок железа, крашеный в сто слоев облупившейся зеленой эмали — с противным, режущим уши скрежетом отворилась.

По мрачному коридору эхом разнесся командный, прокуренный голос конвоира:

— Орлов, на выход. Руки за спину.

Я поднялся. Демонстративно медленно, по-кошачьи потянулся, расправил плечи и сделал шаг вперед.

Когда холодный металл наручников обхватил мои запястья, защелкнувшись с сухим, приятным кликом, я не выдержал и тихо, хрипло хмыкнул.

Конвоир — хмурый мент лет сорока с налитыми кровью глазами, багровой шеей и несвежим лицом — резко дернул меня за локоть, отчего цепь наручников натянулась, болезненно впиваясь в кожу.

— Чего ты лыбишься, сука? Шутки тебе здесь? — рявкнул он, обдав меня тяжелым запахом перегара и дешевой мятной жвачки.

— Да бросьте, начальник, — мягко, почти ласково отозвался я, послушно шагая по обшарпанному бетонному полу коридора. — Надели наручники, будто я какой-то опасный преступник. Ганнибал Лектер местного разлива. Кого я могу обидеть? Я же интеллигентный мальчик, законопослушный гражданин. Юрист. Почти коллега.

— Закрой пасть и шагай, пока берцем под зад не получил, — буркнул он, но дергать меня за цепь перестал.

Они все так предсказуемы. Стоит показать им, что тебе не страшно, что их хваленая система запугивания на тебе сбоит, как они моментально теряются. Начинают злобствовать, включать бычку, но внутри у них колышется тупая, первобытная растерянность.

Металл приятно холодил запястья. Наручники, решетки, эта серая роба, конвой — всё это казалось мне просто декорациями к чертовски хорошему, дорогому спектаклю.

Они думали, что заперли меня. Думали, что отобрали свободу. Какое примитивное, плоское мышление.

Мой разум, мой контроль, моя воля — это то, что ни одна бетонная коробка не способна удержать.

Вы можете запереть мясо и кости, но вы никогда не поймаете то, что сидит у меня в голове.

Меня привели в следственную комнату для свиданий. Стандартный отстойник: крашеные пластиковые панели, два прикрученных к полу стула и толстое, мутное оргстекло, разделяющее комнату надвое. Стекло было густо исцарапано чьими-то кольцами, ногтями и матерными надписями.

По ту сторону сидел он.

Мой многоуважаемый отец. Вадим Петрович.

Боже, как же он сдал. Намного сильнее, чем я помнил по нашей последней короткой встрече.

Волосы, которые он всегда так тщательно стриг в дорогом барбершопе, окончательно поседели и торчали какими-то неопрятными клочьями. Под глазами залегли глубокие, почти черные тени, а широкие плечи дорогого итальянского костюма как-то жалко, по-стариковски опустились.

Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был прикован к моим скованным рукам.

Человек, который всю жизнь строил из себя непогрешимого титана, вершителя судеб и финансового бога, сейчас выглядел как побитая дворовая собака.

Я сел на жесткий стул, вальяжно закинув ногу на ногу, насколько позволяли казенные брюки. Снял трубку старого пластикового телефона, висевшего на стене, и прижал к уху. Стал ждать.

Отец с трудом, словно трубка весила тонну, поднял свою сторону.

— Привет, папа, — я улыбнулся так широко и искренне, как только мог. Мой голос звучал идеально ровно, бархатисто, без единой нотки дрожи. Ни тени обиды, ни грамма раскаяния. — Рад, что ты заглянул на огонек. Тут, конечно, не Хилтон, но чай вроде не разбавляют. Как твои акции? Все еще растут?

— Я пришел не ради твоих блядских шуточек, Кирилл, — его голос слегка дрожал, хотя он отчаянно пытался включить свой фирменный директорский тон, перед которым трепетали министры. Получалось хуёво. — У нас мало времени. Говорить будем быстро, и это... это всё, что я могу для тебя сделать. Слышишь меня? Больше не проси ничего. Я поднял старые связи в ведомствах. Тебе сделают чистые документы. Полная смена личности, другое имя, чистая биография. Деньги уже переведены на офшорный счет в банке. Ночью тебя вывезут через границу. Коридор готов. Это твой последний шанс, Кирилл. Единственный. Если ты, идиот, останешься здесь и пойдешь под суд — я тебе больше не помощник. Я умываю руки.

Он выдавливал из себя эти слова, а я смотрел на то, как судорожно подергиваются его тонкие губы.

Старик трусил. Он так картинно распинался о спасении, но мы оба знали правду. Он спасал не меня. Ему было глубоко насрать, сгнию я в колонии или нет. Он спасал свою шкуру. Свою безупречную, вылизанную репутацию, которую я так изящно, так красиво подставил под удар.