Сломана, но живая

Сломана, но живая

Глава 1

«Некоторые воспоминания — как тепло от огня, который уже давно погас.»

Я была нежеланным ребёнком. Матери — семнадцать, отцу — двадцать один. Их жизнь только начиналась, а тут… я. Они не говорили в лицо, что не хотели меня. Но факты — громче слов. До меня у матери был аборт в пятнадцать. Врачи потом сказали: ещё один — и бесплодие. Иногда думаю: может, так было бы лучше.

Когда мне исполнился год, меня отвезли в деревню — к бабушке и дедушке, отцовским родителям. Родители уехали в тот же день: «устраивать жизнь», — сказали.

Деревня — это дедушка. Он брал меня всюду с собой: на рыбалку, где я сидела в лодке и смотрела на поплавок; на покос — вдыхала скошенную траву и пряталась в стогах; за грибами и ягодами — у него корзина, у меня лукошко. Я была его внучка. Дедушкина. Точка.

Это бабушкины руки — шершавые от работы, гладившие меня по спине перед сном. Это её объятия, когда среди ночи приходили кошмары: она просыпалась, укрывала меня и шептала: «Всё хорошо, родная».

Ещё там была тётя. Она жила с бабушкой и дедушкой, всегда рядом, всегда со мной. Я сама начала звать её мамой. Она была моей опорой, защитой, нежностью — и остаётся ею до сих пор.

В пять лет за мной приехали родители. Я сильно плакала, вцепилась в дедушку и не хотела отпускать. Я не просила, не умоляла — просто не понимала, зачем нужно уезжать. Бабушка проводила до выезда из деревни: хозяйство не могло ждать, но потом рассказывала, что всю дорогу назад, сидя на телеге, плакала. Дедушка поехал с нами до ближайшего города, чтобы посадить нас на поезд.

На вокзале дедушка держал меня за руку до самого вагона. Он завёл меня в поезд, и, когда проводница попросила провожающих выйти, родители отвлекли меня, чтобы он мог уйти. Когда я поняла, что его больше нет, прижалась к стеклу и смотрела, как его одинокая фигура на перроне становится всё меньше. Я не кричала — но рыдала навзрыд.

Иногда теперь думаю: лучше бы оставили. Там, в деревне, кончилось моё счастливое детство. Начался ад: крики, табачный дым, алкогольные пары. Город стал зимней ночью и стенами квартиры.

Меня оставляли одну. Правило было жёстким: не брать трубку, не открывать дверь. Если звонил телефон — я плакала. Казалось, там, на другом конце, знают, что я одна. А когда стучали в дверь — я задерживала дыхание: оно казалось таким громким, таким выдающим.

Наверное, поэтому я так любила, когда родители брали меня «развлекаться». В казино они давали мне монетки и сажали за автомат, а сами уходили в другой конец зала. Помню приглушённый свет, едкий табачный дым и звенящую, как сверчки, какофонию игровых машин.

Брали и в рестораны — прокуренные залы, громкая музыка, пьяные голоса. Я выходила танцевать, чтобы меня заметили. Моя любимая песня была «Чёрные глаза»: я танцевала под неё в восточном стиле и получала аплодисменты. Я была нужна. Хотя бы на миг. Мне было не больше семи.

Сейчас я знаю: дети в этом возрасте должны по ночам спать в своей кроватке, утром смотреть мультики и бежать на улицу с друзьями. А не плясать перед пьяной публикой и звонить бабушке утром, чтобы узнать, как сварить себе кашу, пока родители спят без задних ног.

Тогда мне казалось: это — лучшие моменты моей жизни.

Но были и по‑настоящему тёплые воспоминания: каждое лето — снова деревня. Там, где была забота. Там, где была любовь. Там, где меня ждали бабушка, дедушка и тётя — моя самая настоящая любящая семья.

Глава 2

«Те, кто должны защищать, могут стать самыми страшными врагами.»

Человеческий мозг — удивительная штука. Со временем он сглаживает острые углы воспоминаний, оставляя только то, что не режет изнутри. Возможно, именно поэтому люди возвращаются в абьюзивные отношения, прощают тех, кого прощать не стоило, и снова идут туда, откуда когда-то бежали.

Мое детство похоже на полотно с черными провалами. Воспоминания — обрывки, редкие яркие вспышки, между которыми зияет пустота. То ли это защита психики, то ли первые звоночки надвигающейся деменции — не знаю. Но детство и юность для меня — мозаика, из которой невозможно сложить полную картину.

Несколько лет назад я стояла в зале суда и рассказывала судье, каким был мой отец. Он усмехнулся, назвал мои слова наглой ложью, а потом отвел меня в сторону и сказал:
— Дочь, это всё было уже в самом конце. До этого мы жили хорошо.
А я не помнила.

Если вкратце описать мою детскую жизнь, то это — пьянки, редкие радости и… домашние побои.
Мама никогда не умела вовремя замолчать, продолжала спорить, а отец не стеснялся поднимать руку на женщину. Это случалось часто.

Обычно всё начиналось глубокой ночью. Я просыпалась от смутного чувства тревоги и, затаив дыхание, прислушивалась. На кухне играла музыка, слышались пьяные голоса. Но постепенно тон становился жестче, фразы — короче, а затем раздавался первый глухой звук потасовки.

Каждый раз я умоляла себя не вставать, оставаться в кровати. Что может ребенок сделать против двух взрослых? Но всё рушилось в момент, когда я слышала первый удар и крик мамы.

Я выскакивала из кровати, бежала в кухню, вставала между ними, стараясь, чтобы мама оказалась за моей спиной, и смотрела на отца:
— Папочка, пожалуйста, не бей маму!

Он улыбался своей пьяной, почти ласковой улыбкой, и пытался отправить меня спать. Но за моей спиной мама продолжала кричать, бросая новые искры в костер. Меня отодвигали в сторону, как ненужную преграду. И я оставалась стоять в слезах, беспомощно умоляя прекратить.

И так — снова и снова.
Я никогда не могла остаться в кровати.
И меня никогда никто не слышал.

Но как любой ребенок, я любила их обоих — и маму, и папу. Другой жизни я не знала, поэтому в редкие тихие дни мне казалось, что мы вполне счастливы. Папа после ссор всегда извинялся, мама принимала его извинения, и на короткое время в доме воцарялся мир. Мы могли пойти в магазин, прогуляться, посмеяться вместе — и я верила, что всё наладилось. Но это затишье всегда было обманчивым. Где-то впереди уже маячил новый праздник, гости, бутылки на столе… и ночь, в которую я снова встану между ними.