Сломанная Связь

Глава 5. Жрица Великого Древа

Просыпаюсь в жутком состоянии. Нет, я так и не решилась вчера пойти за ним в этот чертов клуб. Зачем? Для чего все это? Он вполне чувствует себя целостной личностью и без меня. Если это, конечно же, он... Septimus Sensu, ниточка, соединяющая меня с любимым, не просто истончилась – ее, будто сначала разрубили топором, а потом сожгли, оставив лишь пепел, тающий на ветру. Ее просто нет. И определить, мой ли это Теон не представляется возможным. А как хотелось бы почувствовать его эмоции, только прикоснувшись. Я даже толком не поняла, что значит быть Связанными, как Исток прибрал к рукам моего любимого. Может, поэтому ничего и не чувствую, ведь я даже понятия не имею, что нужно искать? Может, Связь спит, и я должна пробудить ее? Может...

Нет. Хватит. Ничего это не изменит. Я уже один раз испортила ему жизнь. Но ради собственного душевного равновесия, я должна знать, причастен ли к происходящему ректор или кто-то из венефикусов. В это раз я должна защитить его, оставив в блаженном неведении. Если это, конечно же, Теон...

Скрипнув зубами и раздраженно рыкнув, заталкиваю эту бесконечную карусель размышлений в самый дальний из подвалов.

«Нет, Дея», – криво ухмыляюсь сама себе, кутаясь в одеяло сильнее. – «Если для тебя это так важно, почему же ты тогда соврала, когда он спросил, знакомы или вы? Ты сама не знаешь, чему верить... Но узнать стоит».

Приняв решение, сбрасываю одеяло и, поежившись, опуская ноги на прохладный пол. В поисках резиновых тапок для душа, скольжу взглядом по соседской половине. Маша поверженным солдатом лежит поверх не расправленной кровати. Вина тонкими иголочками щекочет сердце. Я довела единственную подругу. Но, как я ей могу объяснить, что это не так просто – после 300 лет иллюзий поверить, что чудо случилось, и Богиня Аизей вернула Теона оттуда, откуда не возвращаются. Кир и Маша думают, что раз мы с Теном потомки Абсолютусов, то и воскрешение для нас – как за кефиром сходить. Если бы. Никто еще не возвращался из Кунабула Витае [Cunabula Vitae (лат.) – Колыбель жизни]. Никогда. Только лишь Тени некогда живых просачивались сквозь Трещины во время Смены Сезонов – слабые создания, жаждущие поглощать эмоции и энергию, растворяющиеся при дневном свете.

Как можно тише, чтобы не разбудить Синицыну, иду в душ. Вода немного успокаивает. А чашечка черного кофе даже возвращает некий позитивный настой. Забавно, но раньше, я бы не стала пить эту гадость, по вкусу напоминающую жженую землю. Начала пить его только, чтобы быть ближе к любимому. Бутерброд с сыром принес истинное гурманское наслаждение. Даже не пожалела, что микроволновки нет. Аппетит вернулся – раньше мне было все равно, чем забивать желудок, лишь бы Маша не причитала, да и голова не болела. Стон раннего зверя вырывает из размышлений.

– Воды... – хрипит Маша и, дернув головой, протягивает руку. Радуюсь случаю услужить заботливой соседке. Разведя аспирин в теплой воде, ставлю к кружку на прикроватную тумбочку. Маша, кряхтя, принимает сидячее положение.

– Повесилась вчера? – спрашиваю, открывая скрипучую дверцу старого шкафа.

– Не то слово, – слабо выдавливает из себя девушка севшим голосом. – Жаль, тебя не было.

– Прости, – коротко отвечаю, не принимая к сердцу упрекающий тон, и продолжаю рыться в шкафу, ища хоть что-нибудь приличное из остатков моих вещей. Я должна выглядеть полноценной личностью, если хочу добиться серьезного разговора от ректора. А если я заявлюсь на улицу Заболоцкого 28 в одежде Теона, Василий Исаакович не скажет мне ничего, даже если что-то и знает. Решит, что я еще не готова к правде, какой бы она не была, или просто заупрямится, начнет опять выдвигать свои глупые ультиматумы.

– Ты куда это? – после дозы обезболивающего, Синицына начинает понемногу приходить в себя.

– К ректору домой. Нам надо поговорить, – отвечаю ровным голосом: слова звучат складно, ведь я их вынашиваю в голове вот уже несколько дней. Маша ничего не отвечает – ее отвлекает трель телефона, сообщившая о новом сообщении. Тихая улыбка озаряет лицо, даже бледные щеки покрывает румянец. Нетрудно догадаться, от кого пришло сообщение.

Решаю промолчать, хотя губы все равно трогает добрая ухмылка. Я обязательно должна убедить ее не упускать свой шанс. Стоит мне выйти на улицу, и меня, вопреки теплой погоде, прошибает холодный пот. Впереди на мощеной аллее, разделяющей потоки движения, вижу знакомую фигуру в черном худи. Нервно сглатываю и начинаю озираться по сторонам. Быстрее дойти до квартиры Василия Исааковича через парк, но... Идти вместе с ним? Даже на приличном расстоянии – выше моих сил. Я не могу даже долго смотреть ему в глаза. Радость и боль смешиваются внутри в ядовитую смесь, отравляя душу и истончая силу воли. Я не могу позволить себе ошибиться и в этот раз. Уже разворачиваюсь, чтобы перейти дорогу и пойти по длинному пути через площадь Металлистов. Но тут замечаю рябящую тень, невесомо следующую за моим лжевозлюбленным. Это, что...? Мозг начинает подкидывать различные варианты – от галлюцинаций до вполне разумных для моего мира объяснений. Похожий эффект давал камень, добываемый в пещерах Архаиес. Петра Тис Туфлосис, камень слепоты – делает все в радиусе метра от себя невидимым. Очень редкий камень. Видела такой у Фидан – она получила его после обряда взросления – испытания Семи Элементумов. Но Фидан давно мертва. Может, какой-то ее праправнук здесь? Почему следит за Теоном? Мне надо убедиться, что он в безопасности. Следую за ним на расстоянии, нервно сжимая правую руку в кулак, дабы не потерять кольцо. Чтобы пробудить Меч, кольцо Ламеха должно быть на пальце. Правда, в моем случае это громко сказано. Гладиус в моих руках принимает форму короткого меча, больше похожего на большой кинжал. Но силы в нем предостаточно. Если это Дитя Древа попытается навредить Теону, ему придется пройти через меня. Венефикус, скрытый пологом невидимости пропадает из вида – кучка студентов на полевой практике по биологии, со скучающим видом разглядывающие насаждения Ели Аянской у здания администрации, заслоняет обзор. После отличительного искажения воздуха я не замечаю – либо он снял камень и затерялся среди стайки студентов, столпившихся полукругом у сухопарой преподавательницы преклонного возраста.