Сломанные крылья

Глава 1. "Дом"

Воспоминание 1. «Дом».

- Тэа, какого... ты в самую свару ринулась?! — взорвался Яс, его голос, грубый и хриплый от волнения, эхом отозвался в тесноте полевой палатки, где воздух был пропитан запахом дыма от костров, йода и свежей крови. Руки его, покрытые мозолями от прожитых лет, дрожали от ярости, пока он лихорадочно перевязывал мою руку — грубой тряпкой, пропитанной самодельным отваром. В его глазах, под густыми седыми бровями, полыхал не только гнев, но и страх — тот отцовский ужас, что рождается из любви, когда близкий человек танцует на краю пропасти. — Жить надоело, глупая девчонка? Чтоб тебя Господь вразуми! Что ты несешь, девчонка?!

Я поморщилась от острой боли — рана на предплечье, вспоротая клинком в пыли свалки, пульсировала, как живое сердце, истекающее кровью. Но слова Яса кольнули глубже: его забота всегда была острее любого лезвия. За пределами палатки ревела буря лагеря — крики раненых, топот сапог, отдалённый рёв костров, где жарили скудный ужин. Мы были посреди хаоса — отрядом, скитающимся по лесным тропам в поисках справедливости, или, как я иногда думала, просто в поисках собственной смерти.

- Яс, не поминай имя Господа всуе! — огрызнулась я, стиснув зубы, чтобы не застонать. — Ты же знаешь, что моя собственная жизнь давно безразлична мне, как и твои проповеди.

Боль прострелила по руке, заставив меня откинуться назад на импровизированной койке из соломы и старых плащей. — Сдохну — такова судьба. Не сдохну — моя удача! А сдохнуть я не могу, пока до «него» не доберусь. Пока не посмотрю в его глаза и не заставлю почувствовать то же, что он причинил мне.

Яс замер, его пальцы на миг сжались крепче, стягивая узел повязки. В его взгляде мелькнула тень былой нежности — той, что скрывалась под маской сурового вояки, — но ярость взяла верх.

- Глупая девчонка! — не выдержал он и, не сдержавшись, отвесил мне лёгкий подзатыльник — не злой, но достаточно ощутимый, чтобы голова качнулась. Его ладонь была теплой, как объятия давно потерянного отца. — Ты не неуязвимая, Тэа! Ты из плоти и крови, а не из той стали, что куют в кузницах! Один неверный шаг — и конец. Что тогда? Кто продолжит твою месть?

- Неуязвимая, Яс, неуязвимая! — хмыкнула я, пытаясь улыбнуться сквозь боль, но вышла лишь кривая гримаса. В груди теплилась безумная уверенность — или самообман? — Пока «он» жив, я неуязвимая. Судьба, боги или чёртова удача — что-то держит меня на плаву. Ради той ночи в огне. Ради всего.

- Господи милосердный! — Яс не выдержал и, с проклятием, швырнул пропитанную кровью тряпку в таз с мутной водой. Брызги разлетелись, как искры от кузнечного горна, а он добавил пару крепких выражений — тех, что слышал в окопах и на пиратских кораблях, — эхом отразившихся в пологе палатки. Его плечи поникли, и в тот миг он выглядел не воякой, а уставшим стариком, чья душа истерлась от потерь.

- Какая есть, — пожала плечами я, стараясь не показать слабости, хотя голова кружилась от потери крови. Протянула руку к его фляжке, висевшей на поясе, и сделала глоток — горький, обжигающий «благословенный яд», что притуплял боль, унося в туман забвения. — Смерть — та роскошь, что я не могу себе позволить сейчас. Не раньше, чем «его» кровь смоет мою.

- Так, старые запасы, — буркнул Яс, повернувшись ко мне спиной, чтобы скрыть, как его трясёт. Он знал, откуда этот «яд» — из тех времён, когда мы бродили по диким лесам, собирая травы и секреты. — Спать пошла, малявка! Тебе отдых нужен, а не эти твои авантюры. Завтра сам прослежу, чтоб ты не вскочила в седло.

Уже у себя, рухнув на походную кровать, — я заткнула рот тряпкой, чтобы не разбудить эхо криком. Боль накрыла волной — острая, неумолимая, как рёв речного порога. Стон вырвался глухим рыком, слёзы жгли глаза, но я кусала ткань, зная: завтра Яс хватится своей фляжки и будет ворчать, помянуя «одну глупую девчонку», которая «опять стащила этот чёртов яд». Его ругань — единственный якорь в этом безумии.

Старик Яс... Почти отец мне. Именно он тогда вытащил меня с того света. В своей лесной сторожке, уединённой в глуши, где сосны шептали секреты ветру, он выхаживал меня неделями. Не верил, что я выживу — тело в ожогах, разум в бреду, душа разорвана на клочки. Отвары из корней, бинты, ночи у камина, где он рассказывал байки о былых битвах, чтобы отогнать тени. Но я жива — вопреки здравому смыслу и проклятой логике. Я выжила не для покоя, а для мести. Чтобы найти «его» — того, чей приказ обернулся пламенем, — и заставить заплатить. Каждый шрам на теле — напоминание, каждая ночь без сна — пламя для ярости. Яс не прав: я неуязвимая. Пока не свершу своё.

Зелье Яса... Оно глушит боль — глушит так глубоко, как земля поглощает крики умирающего. Хорошо глушит, словно тяжёлый плащ, наброшенный на разъярённый огонь в душе. На время оно убивает мои воспоминания — эту проклятую память, что каждый сон превращает в пытку, заставляя стонать и корчиться от нестерпимой муки. Я просыпаюсь в поту, сжимая кулаки, желая умереть здесь и сейчас, чтобы прервать этот вечный круг ада. Проклятая память, что не даёт забыть «его» — эту тварь, что убила не тело, а саму суть меня. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу его до дрожи в костях, до вкуса желчи на языке...

Проклятое зелье — единственное, что сейчас может заставить меня спать без этих кошмаров, без теней, что ползают по стенам палатки, шепча его имя. Я с силой впечатала кулак в пол — сырая земля отозвалась глухим ударом, пальцы онемели, но ярость не ушла. Господь, как же я «его» ненавижу! Ненавижу за каждый миг боли, что «он» вонзил в мою жизнь, как кинжал в сердце. За то, что сломал меня, но не добил — оставил корчиться, чтобы насладиться моим падением.