Сломанные крылья

Глава 2. "Встреча".

Воспоминание 2. «Встреча».

Плечо вдруг неприятно резануло болью — острой, как вспышка молнии в ночном небе, — и я, инстинктивно схватившись за него, стиснула зубы, еле слышно простонав. Шрам, этот вечный спутник моих ночей, снова дал о себе знать: он пульсировал, напоминая о былых битвах, о клинке, что оставил след на коже и душе. В тесноте полевой палатки, где воздух был пропитан сыростью земли и запахом дыма от вчерашнего костра, я заёрзала на походной койке — грубой, набитой соломой, что кололась даже сквозь одеяло.

- Выпей, — тихо сказал Мейр, протягивая мне ту самую фляжку, которую я обронила вчера в пылу ссоры. Его голос был ровным, но в глазах — забота, та скрытая под маской спокойствия теплота, что всегда заставляла меня чувствовать себя менее одинокой в этом мире теней. Движение, чтобы взять фляжку, отозвалось новой вспышкой — теперь уже в голове, как удар молота по наковальне. Я почти закричала, схватившись за виски, где боль раскалывалась, словно трещины в льду под напором реки. Мир качнулся, палатка поплыла в тумане, и я осела на койку, борясь с тошнотой.

Мейр не стал ждать: он осторожно поднёс фляжку к моим губам, поддерживая мою руку своей — сильной, но нежной. Я сделала хороший глоток — жидкость обожгла горло, горькая, как эликсир забвения, но с лёгкой сладостью, что Яс всегда добавлял в свои отвары. Боль начала утихать постепенно: сначала волны отступили, оставив лишь эхо, затем голова прояснилась, а плечо стало ноющим, но терпимым. Я выдохнула, откидывая голову назад, и встретила его взгляд — терпеливый, понимающий, без осуждения.

Встав с койки, я пошатнулась: ноги подгибались, как у новорождённого оленёнка, а комната кружилась, словно после бури. Мейр хотел помочь, но я жестом остановила его — привычка к самостоятельности, выработанная в жизни в одиночестве, — и, цепляясь за край стола, подошла к бадье с ледяной водой, которую он принёс утром. Вода, натасканная из ближайшего ручья, блестела в утреннем свете, пробивающемся сквозь щели в полотне палатки, — чистая, искрящаяся, как надежда в серый день. Я опустила голову в неё полностью: холод обжёг кожу, пробрался под волосы, просочился в уши и ноздри, заставив резко вдохнуть. Шок пришёл мгновенно — мышцы напряглись, затем расслабились, а разум, смытый этим импровизированным омоложением, обрёл остроту. Вынырнув, я отряхнулась, как собака после дождя, вода стекала по лицу и шее, капая на пол, и мир наконец встал на место: чёткий, реальный, без иллюзий боли.

Мейр... Мой друг, мой товарищ, мой брат по несчастью и мести. Ты долго учил меня доверять вновь — в тихих разговорах у костра, в долгих переходах через леса и болота, когда твои слова были как якорь в бурю. Опираться на подставленное плечо, не ждать подвоха в каждом жесте, не видеть врага в тени каждого дерева. И всё равно по старой привычке я жду удара в спину — той предательской раны, что оставил «он», вонзив метафорический кинжал в самое сердце. Прости, Мейр, это не твоя вина: это благодаря «ему» я теперь всегда ожидаю худшего, вижу яд в каждой улыбке, клинок в каждой протянутой руке. Но теперь... Теперь я к этому готова. Раны закалили меня, как сталь в горниле, — я научилась парировать, контратаковать, выживать. С тобой рядом, Мейр, эта готовность становится щитом, а не цепью. Спасибо, что не сдаёшься — за то, что тянешь меня из пропасти, даже когда я сама в неё прыгаю.

- Опять от кошмаров спасалась, малышка? — тихо спросил Мейр, осторожно прикоснувшись к моему плечу — его пальцы были тёплыми, но лёгкими, словно боялся спугнуть хрупкий миг доверия. Он покачал головой, в глазах его мелькнула тень беспокойства, смешанная с усталой нежностью — той, что родилась из месяцев скитаний, когда мы делили не только опасности, но и ночные вахты у костра. В палатке, пропитанной сырым ароматом земли и вчерашнего дыма, его голос звучал как якорь в бурю: надёжный, но полный невысказанного страха. — И зачем ты вчера в ту свару полезла? Ты же знаешь, рисковала не только собой — всеми нами.

Я тряхнула головой, стряхивая капли воды с мокрых прядей, что липли к шее и плечам, — движение вышло резким, как отпор тени из прошлого. Вода стекала по лицу, смешиваясь с кровью воспоминаний, но я заставила себя улыбнуться — криво, через силу.

- Так, я из неё нужного нам человека вытащила, а из человека — нужную нам информацию, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, без дрожи. — И теперь я знаю, где «он» и как «его» найти. Это стоит пары царапин, Мейр. Стоит всего, что у меня осталось.

Он печально вздохнул, опустив руку и отступив на шаг — в полумраке палатки его силуэт казался выше, чем был, а плечи — сгорбленными под бременем нашей общей судьбы. За полотном палатки шептал ветер, неся ароматы опавших листьев и далёкого дыма костров, — поздняя осень напоминала о скорой зиме, как жизнь о неизбежном конце.

- Ты как одержимая, Тэа, — прошептал он, и в его словах сквозила не упрёк, а боль — та, что грызёт изнутри, когда видишь друга на краю пропасти. — С тех пор, как ты узнала, что «он» жив... Это жрёт тебя заживо. Когда ты остановишься?

- И что с того? — я зло скрипнула зубами, чувствуя, как ярость вскипает в груди, как кипяток в котле. — У меня более, чем веские причины для такой «одержимости». Причины, что жгут душу, как клеймо на коже. Без них я бы давно сломалась, Мейр. Они — мой огонь, мой щит.

Он осторожно развернул меня к себе, держа за плечи — прикосновение было твёрдым, но не грубым, как у старшего брата, что пытается удержать сестру от бури. Посмотрел мне в глаза: его взгляд, серый, как осеннее небо, пронизывал до дна, ища трещины в моей броне. В этот миг палатка сузилась до нас двоих — остальной мир отступил, оставив лишь эхо наших дыханий и далёкий крик вороны за полотном.