Сломанные крылья

Глава 3. "Путь".

Воспоминание 3. «Путь»

- Больно? – голос Мейра, низкий и обволакивающий, прорезал густую тишину сумерек. Он подал руку, помогая мне слезть с высокого седла. Но мыслями я всё ещё неслась в вихре погони за неуловимой Лиарой, и от этого бешеного галопа каждый мускул тела протестовал, а в левом плече горела тупая, ноющая боль.

Я поморщилась, инстинктивно прижимая ладонь к плечу, и потерла его.

- Переживу, – выдохнула я, мой голос звучал хрипло от усталости. Я снова потерла плечо, словно пытаясь унять пульсирующий жар.

- Подожди, не шевелись. Я сейчас поставлю палатку, и ты сможешь, наконец, отдохнуть в ней», – Мейр не дал мне времени на возражения. Прежде чем я успела опомниться, его сильные руки обхватили мою талию. Я почувствовала себя невесомой, когда он перенёс меня прочь от суеты лагеря, к стволу поваленного, мшистого дерева. Он усадил меня на него, устраивая максимально бережно, словно хрупкую фарфоровую статуэтку.

- Спасибо, – прошептала я, невольно сжимая его ладонь на мгновение. А Мейр лишь тихо усмехнулся в ответ и протянул мне потёртую кожаную флягу. Я знала, что будет дальше. Яс всегда был категорически против этого «пойла», считая его ядом, но Мейр... Мейр всегда знал: это зелье – единственное, что способно притупить острые края моих ночных кошмаров. И оно облегчало эту тягучую боль. Мейр понимал. Он всегда понимал, и никогда не осуждал.

Сделав долгий, обжигающий глоток, я поднялась. Оставив позади треск разводимого огня и деловитые голоса обустраивающихся товарищей, я, не оглядываясь, тихо побрела вглубь леса. Мне нужно было уединение. Я всегда находила отраду в одиночестве, но сейчас оно перестало быть выбором. Оно стало неотъемлемой частью моей сути, тёмным покровом, без которого моё дальнейшее существование казалось немыслимым.

"Он" поверил. Поверил всему тому, что Лиара, словно ядовитая змея, нашептала в его уши. Какая же я была слепая? Хотя, что сейчас могло меня на миг удивить? Сколько бы пылких клятв тогда ни слетало с его губ, я всегда знала: его истинная привязанность, его собственное сердце, навсегда оставалось в плену этой холодной, расчетливой интриганки.

И к чему привели её прихоти? Страна стонала под натиском гражданской войны, и эта кровавая жатва унесла тысячи жизней. И теперь, чтобы заглушить этот неутихающий рёв вины и ужаса, я вынуждена прибегать к этому горькому зелью, пытаясь утопить собственное сознание.

Я сжала зубы, и с глухим, отчаянным рычанием, ударила кулаком по шершавому, влажному стволу дерева. Острая боль тут же отозвалась в уже травмированном плече, но это было почти желанным, отвлекающим ощущением. Физическая мука была куда проще душевной.

Слова застряли в горле, но воспоминание было настолько зримым, что казалось, я снова стою там: деревня, проклятая и мёртвая. Повешенные дети. Их невинность была растоптана не ради идеи, не ради трона – просто ради чьей-то прихоти. Мы так и не узнали мотив. Ни единой живой души ни осталось, чтобы спросить.

Тогда меня поглотило чувство абсолютной, парализующей беспомощности. Из моей груди рвался не крик, а раскаленный сгусток отчаяния, но лес принял его в своё мрачное лоно, а спазм в горле обратил его в беззвучную агонию. И следом за беспомощностью пришла ледяная ярость — я хотела разорвать на части их, тех, кто посмел. Острие кинжала, ведомое лишь слепой яростью, продолжало терзать дерево, оставляя на его теле уродливые, беспорядочные отметины. А потом, обессиленная, я сидела, безмолвно отдаваясь пойлу, пытаясь хотя бы на краткий миг стереть увиденное из своей памяти.

Лиара... Ангельский облик, скрывающий душу, вытканную из самой подлой паутины. Её имя вызывало лишь одну эмоцию, чистейшую и самую обжигающую из всех – абсолютную ненависть. Для таких монстров, как она, остальные – мы – не более чем расходный материал, пешки на шахматной доске, созданные лишь для исполнения их извращенной воли.

В порыве моей неконтролируемой ярости, я вонзила клинок в ствол дерева, глубоко и со скрежетом, словно пытаясь пробить не дерево, а сплетение моих мучений. Звериный стон сорвался с губ, выкованный не болью мышц, а чистой, отравленной горечью памяти. Я прижалась лбом к грубой коре, ища утешения в её обжигающем, спасительном холоде, который на мгновение заглушил мою боль. Обессиленная, я соскользнула вниз, прислонившись спиной к дереву, и беззвучно, лишь глотая воздух, позволила горьким слезам беспомощности орошать землю.

Мы с Ясом присоединились к отряду Мейра, когда их патруль случайно наткнулся на нашу затерянную сторожку. К тому времени я уже начала оправляться от ран, а Яс, терпеливый наставник, шаг за шагом учил меня владеть охотничьим ножом, превращая инстинкты в оружие.

Мейр, как и я, был одним из выживших. Его семья также стала жертвой той кровопролитной бойни, что разделила страну. Он собрал вокруг себя таких же обожженных войной — тех, чьи судьбы были перемолоты в этой кровавой мясорубке. От Мейра я и узнала ту новость, что изменила мой мир: «Он» жив.

С тех оброненных им случайно слов и начался мой долгий, мрачный путь. «Он» должен ответить за каждую загубленную жизнь. А я должна отомстить, чтобы измученные души моих родных наконец обрели покой, который мне не дает сама эта жизнь.

Моя одежда давно промокла от сырости и пота, но я не чувствовала холода. Волосы, спутанные и тяжелые, свисали мокрыми прядями, руки казались ледяными, но я продолжала сидеть у дерева, смахивая жгучие, словно огонь, слёзы памяти. Лишь под натиском ледяных порывов ветра, пронизывающих до костей, боль в плече начала отступать, уступая место онемению.